У меня есть пять минут. Может шесть, если повезёт.

Я стоял над столом с закрытыми глазами и гнал строки каталога так быстро, как мог. Энергия утекала с каждой секундой — тонкой ровной струйкой. Я чувствовал, как пустеет внутренний резервуар.

— Матвей, — сказал я, не открывая глаз. — Бери холодную смесь и наноси на жилу. Каждые тридцать секунд — новый слой как я делал. Это купит нам время.

— Понял, — послышался его голос справа. Затем шаги, звук пинцета о край миски. Матвей начал работу. Хорошо.

Строки мелькали перед внутренним взором. Я перебирал ингредиенты, отбрасывая ненужное и хватая то, что может пригодиться.

В голове я уже прикинул рецепт зелья и варить я его буду из трёх вещей.

Первая — что-то, что заставит клетки жилы бешено делиться. Мне нужна регенерация, ускоренная в сотни раз. Система подсветила одну строку, и я ухватился за неё, выделяя среди остальных.

Это был корень живокоста, в котором сидит аллантоин — вещество, от которого клетки начинают делиться как сумасшедшие. Нужна лошадиная доза, концентрированная до предела.

— Панкрат! — я открыл глаза. — У тебя есть корень живокоста?

Панкрат метнулся к полке с сушёными травами, загремел горшками и через десять секунд вернулся с пучком толстых бурых корневищ.

— Сколько нужно?

— Половины хватит.

Я схватил корни и бросил на стол. Закрыл глаза снова. Теперь второй ингредиент.

Им оказался тысячелистник. Сильнейшее кровоостанавливающее, которое знает этот мир. Тысячелистник заставляет кровь сворачиваться быстрее, что поможет нам в заживлении.

— Оболенский, — я повернулся к нему. — В склянках Грюнвальда есть тысячелистник?

Оболенский отпустил Княжеское плечо — осторожно, переложив руку Ермолова на своё место — и присел у своей сумы. Некоторое время он перебирал склянки, читая ярлычки, которые алхимик наклеил на каждую.

— Есть, — он поднял тёмную пузатую склянку. — Вот держи.

— Сюда.

Склянка легла на стол рядом с живокостом. Я закрыл глаза в третий раз. Теперь последний ингредиент и самый важный.

Мне нужен был связующий элемент. Живокост даст бешеный рост новых клеток, тысячелистник сузит капилляры, но давление крови просто снесет эту свежую, рыхлую ткань. Клетки рассыплются, как кирпичи без раствора. Мне нужно было что-то, что попадет в кровь Князя и свяжет эту новую плоть изнутри, заставит её мгновенно уплотниться.

Ответом стало мумиё.

Строка в интерфейсе вспыхнула ярче остальных, и я вцепился в неё, считывая скрытые свойства, которые открывала Система.

Горная смола. Слёзы камня. Этот минерал — пережёванная веками древняя органика. Вываренная в спирту и пущенная по венам, она станет тем самым раствором для свежих клеток. Кровь принесет её прямо к месту разрыва изнутри, и мумиё намертво спаяет новую ткань, превратив тонкую пленку в прочный рубец.

— Оболенский. Мумиё ищи. Чёрная такая смола, в кусках. Была она у Грюнвальда?

Оболенский снова нырнул в чересседельник. Рылся на этот раз гораздо дольше. Я считал каждую секунду и чувствовал, как за моей спиной Матвей наносит очередной слой дубильной мази на жилу, покупая мне время, которое утекало, как вода сквозь пальцы.

— Есть, — Оболенский вытащил маленький кожаный мешочек, развязал и вынул чёрный комок, похожий на кусок смолы. — Грюнвальд сказал — самое дорогое, что у него на полке. С южных гор, от кочевников.

— Плевать, сколько стоит. Давай.

Три ингредиента лежали передо мной на столе — бурые корни живокоста, тёмная склянка тысячелистника и чёрный комок горного мумиё. По отдельности каждый из них делал своё маленькое дело. Вместе, в правильной комбинации, при правильной экстракции, заряженные Системой, — они могли совершить невозможное.

Если я не ошибусь.

Я развернул Систему и загрузил все три ингредиента в анализатор. Свойства, концентрации, совместимость, пропорции. Строки замелькали, перестраиваясь, соединяясь, отталкиваясь, и сквозь мельтешение проступил черновик нового рецепта.

— Анисим! — я рявкнул так, что бывший пропойца подпрыгнул у своего куба. — Максимальный жар в аппарат! Живо! Мне нужен кипящий пар через тридцать секунд!

Анисим кинулся к топке.

Я схватил нож, взял корни живокоста и начал рубить в труху. Рядом бросил пригоршню сухого тысячелистника из склянки.

Панкрат смотрел на меня из-за стола.

— Сашка, — сказал он. — Что ты делаешь?

— Готовлю, — ответил я и ссыпал рубленые травы в сухопарник аппарата Анисима.

Аппарат Анисима загудел через двадцать секунд.

Бывший пропойца знал свой аппарат, как Матвей знал свой нож, потому сделал всё даже быстрее. Подкинул дров, раздул жар, проверил уровень воды в бочке со змеевиком. Из топки рвануло пламя, и медный куб начал нагреваться с тихим потрескиванием.

Я стоял над сухопарником и ждал. Рубленые корни живокоста и сухой тысячелистник лежали внутри ровным слоем. От них шёл слабый травяной дух. Сырой, ещё не раскрытый. Ну, ничего, сейчас раскроется.

— Матвей, как жила? — спросил я через плечо.

— Держит. Наношу четвёртый слой.

— Хорошо. Продолжай.

Куб зашипел. Первые клубы пара ударили из трубки в сухопарник, и я почувствовал, как воздух вокруг изменился. Раскалённые спиртовые пары чистейшего самогона Анисимовой перегонки прошли сквозь слой трав, и те начали отдавать свои свойства. Но не так как при обычной варке, когда вещество выходит долгое время да еще и в малой пропорции. Здесь пар бил по клеткам, как кипяток бьёт по чайным листьям, — вышибая всё за секунды.

Я прикрыл глаза и включил лёгкий фоновый анализ, от которого чуть заныло в висках.

Строки побежали.

Э кстракция: живокост — аллантоин. Насыщение — 42 %… 57 %… 71 %…

Экстракция: тысячелистник — дубильные соединения. Насыщение — 38 %… 54 %…

Цифры ползли вверх, и я следил за ними, неотрывно. Момент нужно поймать точно. Недодержишь — вытяжка будет слабой, и эффекта не хватит. Передержишь — спирт сожжёт полезные вещества, и вместо лекарства получишь горькую бесполезную жижу.

Это та же тонкая грань. Та же секунда между совершенством и горечью, которую Матвей ловил с жю. Только цена здесь другая.

Насыщение — 88 %… 93 %… 97 %…

Из змеевика в подставленную миску начала капать тёмная, почти чёрная жидкость. Запах ударил по ноздрям так, что Ермолов у стола закашлялся. Он был горький, спиртовой, травяной, настолько плотный, что казалось, воздух уже можно жевать.

Насыщение — 99 %…

— Анисим, перекрывай! — рыкнул я.

Анисим дёрнул заслонку. Пар перестал бить через сухопарник, и в лечебнице повисла тишина, нарушаемая только бульканьем куба.

В миске было на два глотка. Два глотка чёрной обжигающей жидкости, в которую за тридцать секунд перешло всё, что могли отдать живокост и тысячелистник. Стопроцентная вытяжка, концентрированная до предела.

Я взял мешочек с мумиё. Отломил небольшой, примерно с ноготь, кусок и бросил в горячую миску. Чёрная смола начала плавиться, расходясь по жидкости тёмными нитями. Я схватил шпатель и начал быстро, яростно вымешивать, вкладывая в каждое движение то, что невозможно описать словами, — намерение и свою волю. То самое, от чего Система отзывалась на мою работу и превращала обычную еду в системное блюдо.

Я мешал и чувствовал, как Система откликается чувством, похожим на гул колокола, который ударяется в груди. Мои руки месили горькую чёрную жижу, и с каждым оборотом шпателя отклик становился сильнее, чище и плотнее.

Золотая строка вспыхнула перед внутренним взором.

Создан эликсир: Чёрная Кровь Гор.

Категория: Восстанавливающее.

Эффект: экстренная клеточная регенерация. Ускоренное восстановление повреждённых тканей при приёме внутрь.

Длительность: 6 часов.

Начислено: 2500 единиц опыта.

В этот момент мне было плевать на опыт и на золотые буквы. Эликсир горел в миске обжигающим жаром, и его нужно было срочно остудить — потому что кипяток, влитый в глотку спящему человеку, убьёт его вернее любого осколка.

Я схватил миску и сунул прямо в ведро с ледяной крошкой, которое Мишка притащил из погреба. Зашипело. Пар рванулся вверх. Я мешал шпателем, сбивая температуру, и «Термальный фокус» работал на пределе, показывая мне каждый градус.

Варево остывало неохотно, но лёд делал своё дело.

Наконец, готово. Я вытащил миску. Потрогал пальцем — получилось чуть выше температуры тела. Идеально.

Теперь у меня два глотка чёрной густой жидкости, от которой пахло горами, спиртом и хвоей. Два глотка, в которых сидела сила трёх ингредиентов, заряженная Системой до отказа.

— Панкрат! — я развернулся к столу и протянул миску. — Вливай ему в глотку! Сейчас! Быстро!

Панкрат даже спрашивать не стал. Он служил в Владычном полку, где приказы выполняют до вопросов. Принял миску, приподнял Князю голову, разжал челюсть свободной рукой и влил чёрную жидкость в приоткрытый рот, следя, чтобы не поперхнулся.

Всеволод дёрнул кадыком. Раз, другой. Проглотил.

Я стоял над раной и смотрел.

Ничего. Секунда, две, три. Сердце Князя билось ровно, жила пульсировала под слоем дубильной мази, которую Матвей продолжал наносить, и ничего не происходило.

Четыре секунды. Пять.

На шестой процесс пошёл.

Истончённая жила, державшаяся исключительно на честном слове и дубильном экстракте, начала меняться. Сперва она покраснела, а затем потемнела, наливаясь цветом так же, как бледная кожа при приливе крови. Невооруженным глазом разглядеть эти метаморфозы было невозможно, но выручало восприятие Системы.

Восстановление прочности сосуда: 51 %

Восстановление прочности сосуда: 52 %

Восстановление прочности сосуда: 53 %

Восстановление прочности сосуда: 53,5 %…

— Матвей, — сказал я. — Прекращай наносить мазь. Убирай руки.

Матвей отступил. Я отключил «Термальный фокус», и ледяной спазм начал отпускать жилу. Она потеплела, расширилась, налилась кровью. Мощный толчок сердца ударил изнутри, и стенка сосуда натянулась.

И выдержала.

Я аж выдохнул и вытер рукавом лоб.

Новая ткань, выращенная за секунды из собственных клеток Князя, усиленная мумиё и разогнанная живокостом, держала давление.

Второй удар сердца. Третий. Десятый. Двадцатый.

Держит.

Я выдохнул уже полностью, и этот выдох забрал из меня все силы, что оставались. Руки крупно затряслись, словно я отстоял четырнадцати часовую смену на раздаче. Колени подогнулись, и я навалился на край стола обеими ладонями, потому что если бы не навалился — сел бы на пол.

В висках стучало. Перед глазами плыло. Холодный липкий пот потёк по лбу и защипал глаза. Сканирование отключилось, и Система погасла.

Я стоял, упираясь в стол, и хрипло дышал, через стиснутые зубы.

— Панкрат, — сказал я, не поднимая головы. — Шей мышцу и кожу. Дальше — твоя работа. Внутри я всё залатал.

Потом поднял голову и посмотрел на Оболенского с Ермоловым.

— Жила держит, но заплатка там свежая. Новая ткань, которой от силы час. Если Князь встанет, или вы потащите его в телеге — сосуд лопнет, и он истечёт кровью за минуту. Так что он должен лежать здесь в Бобровке у Панкрата. Пять дней минимум. Не двигать, ходить не давать. Кормить с ложки и со мной не спорить. Узнаю, что вы позволили ему встать — отравлю всех. Понятно?

Ермолов вытаращился на меня и закивал.

— И не смотрите так, — добавил я. — Я столько сил потратил и если они канут впустую — не прощу.

Оболенский молча кивнул. Его каменное лицо не изменилось, но я видел, как чуть разжались его пальцы на Княжеском плече. Он понял. Великий Князь Севера — заложник деревенской лечебницы, самогонного куба и воли рыжего повара.

Ермолов стоял и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать и не хотел. Потом тихо сказал:

— Спасибо.

Я не ответил, оттолкнулся от стола и вышел на крыльцо.

Ночь пахла хвоей и сыростью. Звёзды стояли над Бобровкой — яркие, холодные, равнодушные ко всему, что происходило под их светом.

Я сел на ступеньку и закрыл глаза.