Осмотр технологического туннеля будущей Техноложки растянулся почти на два часа. Иоффе потерял к этому интерес буквально через десять минут и уехал обратно в ЛФТИ — понимаю, у него и без меня дел полно — а вот Курчатов держался до последнего. Ходил вместе со мной, помогал подбирать место для размещения будущего реактора с учетом вывода второго контура охлаждения прямо в Фонтанку.
— Игорь Васильевич, а подскажите, за сколько времени Институт редких металлов сможет очистить цирконий от гафния?
— Вы считаете, что гафний, как и бор, будет мешать реакции? — сразу заинтересовался тот, как и всякий раз, когда я погружался в детали атомной реакции.
— Все верно, у гафния аномально высокое сечение поглощения нейтронов, — ответил я, радуясь тому, что эта зараза, которая в природе отдельно и не водится, уже открыта. — При обычных двух процентах реакция просто не пойдет.
— Подождите, — потер лоб Курчатов. — Вы планируете использовать чистый цирконий в существенных объемах, но вряд ли метод дробной кристаллизации сможет их дать.
Проклятье! Я начал что-то подозревать.
— Жидкостная экстракция? Ионообменная хроматография?
— Я о таком не слышал. Это методы откуда-то из-за границы?
— Из теории. На практике еще не дошли, а вот у меня была надежда, что наше Советское государство сможет оказаться в этом немного впереди, пусть это и не будет известно одному студенту, — я говорил, а мысли неслись вскачь.
Если у меня не будет чистого циркония, значит трубки ТВЭЛов для оксида урана придется делать из чего-то другого. Чего-то, что не задержит нейтроны и в то же время не помешает нам с отводом тепла… А вариантов-то немного.
— Вариант один, алюминий, — проснулась шиза.
— Ну ты-то не лезь.
— А кто тебе еще скажет правду? Для маленького реактора это не критично, просто придется внимательнее следить за температурой, а еще… Отказаться от воды. Только воздушное охлаждение, один прямоточный контур — дешево, просто и сердито. Но со всеми последствиями!
— Радиация.
— Радиация, — согласилась шиза. — Причем радиация почти в центре Питера. Готов на такое пойти?
— Мне нужен будет запуск на день, максимум пару дней, чтобы пройти комиссию. Если поставить трубу повыше, то рассеивание радиоактивных частиц будет на уровне того же Радиевого института.
— Меня хочешь обмануть? Конечно, от пары дней работы никто, наверно, даже не умрет. Костюмы для тех, кто окажется рядом с активной зоной, ты тоже сделаешь. Но ты же понимаешь, что это только начало?
— Дальше доработаем алюминий. Тут умеют делать сплавы для авиации, так что просто изменим состав: отольем не дюралюминий, а магналий. Пропорции я помню, а его уже можно будет поставить на двойной водяной контур. Один грязный через реактор, второй чистый через теплообменник прямо в Неву.
— Если бы так не спешил, если бы взял не месяц, а два, смог бы сразу так сделать.
— Если бы у бабушки были…
— Это не аргумент.
— А вот отсутствие времени — аргумент. И то, что я не помню всего, особенно в теории — тоже. Так-то я станции строил, не придумывал. Но ты меня знаешь: я лучше буду действовать и ошибусь, чем буду бояться и ничего не сделаю.
— Знаю. И это все, что ты хочешь сказать?
— Я с тобой, вообще, говорить не хочу. Но эта ошибка на самом деле может нам и многое дать. Чтобы перейти с воздушного охлаждения на водяное нам придется все разобрать. Это опыт работы с радиацией, который очень поможет в будущем.
— Вот что на самом деле опасно, а не твоя труба.
— Я справлюсь. А еще… Когда будем перегружать ТВЭЛы один можно будет пустить не на очистку, а на отработку выделения плутония. Его ведь еще нет — элемент, которого не существует в мире, который еще не получали — а мы получим, исследуем, соберем данные для… будущей бомбы. Прямо сейчас!
— Хороший будет аргумент в будущих спорах.
— Это правда.
— И это принесет тебе власть.
— И она мне тоже пригодится…
У Игоря Васильевича Курчатова сегодня был очень странный день. Он не понимал, откуда у его студента взялись эти новые знания, но решение Жданова дать ему добро на создание прототипа сняло все вопросы. Если партия решила, что это нормально, то кто он такой, чтобы идти против? Тем более что через месяц Антонов либо все докажет, либо… Один потерянный месяц — это не так и много.
Впрочем, Курчатов слушал молодого парня и верил ему. Да, какие-то вещи звучали вызывающе, но тот еще ни разу не сказал ничего такого, что противоречило бы представлениям и логике самого ученого. А еще этот напор, эта уверенность в себе и готовность идти напролом, ничего не боясь — она импонировала. И Антонов был таким все время… Кроме одного раза, когда ошибся, думая, что очистить цирконий будет так просто.
Впрочем, он и тут не сдался, принявшись прямо на месте пересчитывать параметры своего прототипа.
— Основание-ловушка будет тогда со сторонами 4,2 метра, высота — 2 метра. Снизу рубероид для гидроизоляции, уклон 2 градуса к центру, по краям бортик 30 сантиметров, — он считал, и подозванный инженер Зубков сразу же делал записи.
— Котлован начнем делать сегодня, опалубку завтра, — метростроевец, как и сам Курчатов, поддался напору и мощным сопроводительным письмам парня, и был готов работать.
— Опалубку делать усиленную, чтобы выдержала. Также сразу же завтра начинайте варить арматурный каркас.
— Вязать, — поправил студента Зубков.
— Варить, — не согласился тот. — Мы не можем себе позволить, чтобы при заливке решетка хоть где-то соскользнула, нарушив расчетную прочность конструкции. Так что каждый стык должен держаться максимально жестко.
— И какое же армирование нужно сделать? — спросил Зубков, и Курчатов узнал этот тон. Сам таким говорил, когда ставил на место бумажных специалистов, кто не разбирается в вопросе, но лезут при этом в дела профессионалов.
Вот только Антонов ни капли не смутился.
— Нижняя зона: высота 1,2 метра, арматура класс А-2, лучше А-3, не меньше 18 миллиметров. Шаг сетки, 150 на 150. Для вертикальных связей, можно взять арматуру на 16 миллиметров.
— Есть ли смысл экономить? — задумчиво кивнул Зубков. Это означало, что Антонов сказал все правильно, и его знания в очередной раз удивили Курчатова.
— Общий расход только арматуры на объект 5,5 тонн, — тот пожал плечами. — На один реактор у страны металла, конечно, хватит, но нам же нужно учиться строить так, чтобы хватило на сотню. И в сотню раз больше. Так что дальше… Второй слой, где бетон будет контактировать с зоной расплава.
— Подожди, — все-таки не удержался Курчатов. — Расплав — это на случай, если реактор взорвется?
Он уже понял, что больше узнает, просто слушая и наблюдая — это помогало увидеть картину последовательно и целиком — но иногда было просто невозможно удержаться.
— Взрыва не будет, — покачал головой Антонов. — Эх, если бы его было так просто получить. Помните наши коэффициенты? Мы загрузим в будущий реактор природный оксид урана с содержанием Урана-235 в 0,7 процента. Графит мы очистим где-то до 12 миллиграммов на килограмм, сетка для расставления стержней пойдет с шагом 200 миллиметров. Подставляем эти значения в формулу, которую я показывал Иоффе и Жданову, и получаем, что где-то 110–112 ТВЭЛов по 400 грамм урана дадут на выходе коэффициент чуть больше единицы, то есть нужную нам ядерную реакцию. Для взрыва же урана потребует в разы больше, плюс детонация, которая могла бы разогнать реакцию до нужной скорости. Чего не будет. И поэтому мы боимся не взрыва, а того, что созданная нами система не выдержит выделяемого от реакции тепла и начнет плавиться. Наша бетонная ловушка как раз и строится, чтобы всю эту массу в случае чего поймать.
— То есть верх, в который ты добавляешь бор, плавится вместе с реактором, тормозит процесс, а нижняя часть уже останавливает этот… корж.
— Очень хорошее слово, — почему-то жизнерадостно улыбнулся Антонов. Хотя, казалось бы, с чего, при такой-то теме. — Соответственно для верхнего слоя, который, как правильно напомнил Игорь Васильевич, будет плавиться, нам нужен борный наполнитель и арматура потолще. Только А-3, и шаг по 120 миллиметров.
— Состав этой борной смеси есть? — Зубков задал еще один насущный вопрос.
— На один кубический метр: 420 килограммов цемента, 650 песка, 950 щебня, 180 дробленого борного наполнителя, остаток водой. Хватит литров ста восьмидесяти.
Курчатов только языком цокнул: странно это смотрелось, словно Антонов и сам был немного строителем. И Зубков это чувствовал, переставая спорить и начиная принимать чужой опыт. Хотя откуда бы тому взяться… Или он что-то не знает про то, как сотрудники НКВД воспитывают детей.
Пока ученый размышлял о том, отдал бы он своего сына учиться по подобной системе или хотел бы, чтобы у того было нормальное детство, Антонов с Зубковым окончательно договорились. Причем не только на ближайшие дни. Они обсудили и записали план по всему фундаменту, от заливки до ухода и набора прочности. С учетом начала работ уже завтра, 27 февраля, бетон в теории будет готов к установке остальных конструкций уже к 12 марта.
— Каждую партию бетона заливаем в два конуса под ответственность старшего смены и отдельный учетный журнал. Один останется у вас, другой заберем к себе в институт, чтобы в случае чего у каждой ошибки были имя, фамилия и должность.
Студент, который мог бы так же мирно закончить разговор, под конец зачем-то пошел на конфликт. Еще и фразу припомнил, кажется, из какого-то выступления Кагановича, от которой чуть волосы дыбом не встали. У метростроевца тоже аж зубы сжались, но возразить на требования протеже Жданова ему было нечего. Антонов еще пообещал завтра, что принесет проект фундамента для вентиляции, и на этом они и разошлись… Зубков отправился к своим рабочим, которые уже давно начали собираться группками и поглядывать на них издалека, ну а они, Курчатов со студентом, просто выбрались на поверхность.
На Ленинград уже опустились сумерки, строительные прожекторы заработали, заливая площадку светом, а вот снаружи забора крутилась тьма. На мгновение Курчатов даже вспомнил детство, как еще совсем маленьким боялся темноты, до последнего стараясь ловить отблески света в комнате старших… А потом храбро сделал шаг вперед. Он шел в будущее, и там было слишком интересно, чтобы отвлекаться на страхи из прошлого.
Иван Георгиевич Зубков родился в Ленинградской области в семье инженера-путейца, но потом судьба его помотала. Он пожил в Москве, в Тифлисе, в Харькове, но вот что никогда не менялась — это его связь с железными дорогами. И на строительство первой линии московского метро на Русаковской улице он тоже приехал сразу же после окончания института. В 1933 году он уже стал начальником смены, а в 1939 году добрался до начальника шахты. Собственно, на этой должности его и направили в командировку в Ленинград, чтобы помочь своим опытом в создании одной из первых шахт революционной столицы Союза.
Кто бы знал, насколько тут все отличалось. Не было рядом опытных товарищей, не хватало партийцев, которые бы не восторженно ждали результата из воздуха, а осознавали, насколько сложная перед ними стоит задача. В конце концов, даже сама земля, из которой постоянно нужно было откачивать воду, словно сама поставила перед собой задачу взять Зубкова на измор. Но он работал, учился, думал… В том числе и о том, как бы правильнее мотивировать людей делать свое дело не тяп-ляп, а хорошо. Мелькнула даже мысль о введении элементов хозрасчета, хотя это могло и плохо кончиться, если бы привлекло внимание НКВД.
А народный комиссариат внутренних дел умел заставить себя опасаться. Поэтому, когда к Зубкову прибежал Толик Клык и сказал, что к шахте приехали гости от самого товарища Жданова, сердце Зубкова чуть не пропустило удар. Толик еще что-то пытался рассказать, сверкая последним своим зубом, единственным оставшимся после польского плена в 1920-м, но он уже не слушал. Несмотря на сжавший сердце страх, Зубков все равно побежал на место, чтобы сражаться за свое детище.
И все оказалось совсем не так, как он думал. Двое ученых, один лет тридцати пяти, второй еще студент выбили себе право на какой-то подземный экспериментальный корпус. С одной стороны, было обидно, что кто-то так легко и нагло запустил лапу в дела метростроя. С другой, шахта все равно стояла бы без дела этот год, а еще благодаря этой стройке можно будет наконец-то выбить из Ленгорсовета и обкома людей и материалы, которых так не хватало для нормальной организации работ.
Только это понимание помогало с самого начала не послать наглого мальца, которого его старший товарищ решил натаскать на нем, Зубкове. Но раздражение быстро прошло. Студент действительно неплохо подготовился, разбирался в вопросе, а любые требования по материалам был готов как обосновать, так при случае и выбить из любого ведомства даже с самым грозным названием. Не факт, что справится, конечно, но сама такая готовность очень даже импонировала.
— И как тебе эти пиджаки? — Клык первым подошел к инженеру, когда гости еще даже не ушли за пределы территории.
— Высоко летают.
— Значит, не заметят, если мы немного цемента обменяем в Еврабзем, — Клык, у которого тесть работал под Тосно в колхозе с необычным названием Еврейская рабочая земля, сам не заметил, как радостно потер руки. Словно муха, заметившая дерьмо.
— Эти заметят, — инженер рассказал, как ученые решили отслеживать качество материалов на стройке. — Журнал по каждому этапу с подписями и ответственными!
— Да разве это первый журнал, — поддержал Клыка еще один товарищ из Еврабзема. — Подпишем, выйдет ошибка, еще цемента пришлют, не будут же нас расстреливать.
— А вот насчет последнего я, если честно, не уверен, — неожиданно для самого себя признался Зубков.
А потом, вспомнив про оговоренные сроки, поспешил направить в туннель экскаваторы и ночную смену. График, на который он изначально соглашался, готовясь потом по привычной схеме двигать сроки где-то на недели, а то и на месяцы вперед, теперь почему-то совсем не хотелось нарушать.
Стоим, ждем трамвая, откуда-то из соседнего подвала нестерпимо пахнет свежей выпечкой.
— Антонов, — Курчатов долго над чем-то думал, а потом все-таки спросил в лоб. — А стоило ли так давить на метростроевцев? Пробы, проверка прочности, контроль на площадке — я понимаю, но все-таки намекать на угрозы своим, рабочим людям, разве это правильно?
— А я не только намекал, — признался я. — Вы чуть в стороне стояли, поэтому не слышали, но… Я этому Зубкову еще и немного соврал: сказал, что отца лично сдал товарищу Берии, так что и его сдам, ничего не дрогнет.
— Как? Это вы написали донос на отца?
— Нет, конечно, — выдохнул я. Все-таки местные в плане интриг немного наивны, по крайней мере те, с кем я пока сталкивался. Я и сам таким был, когда чуть не запорол свою первую самостоятельную стройку… А потом подумал, осознал, сколько людей от меня зависит, и словно девственности лишился. Нужно для дела кого-то уничтожить, растоптать — значит, уничтожу. Что уж говорить об обычном обмане.
— Но зачем тогда?
— Зубков ведь не будет сидеть на месте. Попробует навести справки, кто мы такие… Если узнает, что вы молодой ученый без протекции, а я — просто студент, да еще и с осужденным отцом, вы подумайте, как они к нашей стройке относиться будут. Тут какие угодно бумаги показывай, не станет никто всерьез стараться.
— А с вашим враньем они соберут те же слухи, но выводы сделают…
— Уже совсем другие, все верно. Так что пусть лучше боятся, думают, как бы перетерпеть и сбежать в место потише…
— Зато воровать не будут, — закончил Курчатов.
— Будут, — не согласился я. — И мне придется один или даже несколько раз сыграть взятую на себя роль. Но зато работа будет сделана.
— Рабочие к вам не пойдут после такого.
— Пойдут. Потом, вы правы, будут уходить, кто-то даже бежать, и это станет проблемой, но в первые месяцы. Зато в будущем рядом останутся те, кто осознает кое-что важное. Вместе с нами можно не выживать, не кроить, не мутить схемы, а работать… Честно работать, видеть результат своего труда, гордиться. И это на самом деле очень много.
Я верил в то, что говорил. Курчатов вроде бы тоже поверил и даже предложил зайти к нему в гости, познакомиться с женой, но… Мы как раз подъезжали к Неве, когда я вспомнил, что сегодня можно было сделать кое-что еще очень важное. Поэтому извинился, прямо на ходу выпрыгнул на Кутузовскую набережную и принялся искать взглядом транспорт, чтобы добраться до Мариинки. В смысле до Ленгорсовета.
Трамваев не было, вместо этого глаз зацепился за табличку с названием. Оказывается, сейчас бывшая Дворцовая и будущая Кутузовская улица носила гордое имя Робеспьера — впрочем, почему бы и нет. Я заметил неспешно катящийся в нужную сторону ЗИС-5 и помахал рукой. Может быть, подхватит?
Мужчина лет под пятьдесят, уже гражданский, но все еще одетый в военную форму, так же неспешно затормозил.
— Подвезете? — я подошел к водительской стороне и протянул мужику руку.
— Наглый? — тот усмехнулся.
— Если нужно, могу показать бумагу с полномочиями от обкома. Могу денег дать. Или расскажу историю — я ж из Технологического — про то, какие уже скоро в Союзе будут грузовики.
— А давай твою историю про будущее, — водитель залихватски улыбнулся, и у него на щеке проступил еле заметный шрам от близкого разрыва снаряда. У нас в Африке была официальная охрана, а было и неофициальное охранение, так вот там служили как раз похожие мужики. Повидавшие жизнь, смерть и жадные, как ни странно, как раз до интересных знакомств и таких же историй.
— Ну что ж, — я запрыгнул на второе сидение. — Тогда первая тайна грядущего десятилетия — уже скоро на руль и тормоза начнем ставить пневматику. Не как сейчас через систему тяг и тросов, а просто нажал на педаль, и даже усилие не нужно будет.
— Интересно рассказываешь, — водитель как раз начал поворачивать, и мышцы на правой руке напряглись, проступая даже сквозь гимнастерку.
— Это еще что. Кузов сделаем полностью из металла, подвеску усилим. Уже через десять лет можно будет возить не три тонны, а четыре. А как нормальные стали научимся делать в серьезных количествах, то сможем замахнуться на десять тонн, и даже на двадцать.
— И ты всем этим занимаешься? — водитель задумчиво покрутил ус.
— Сам нет. Моя задача — это энергия, чтобы у тех, кто занимается, работали станки, был свет, была сталь…
Слева показался Зимний, и через пару минут мы были уже на месте, и напоследок я решил немного похулиганить. Напомнил про пневматику в машине, благодаря которой сила для вождения будет не так уж и нужна, а потом рассказал про дамские автомобили. Маленькие, стильные, цветные… Мне показалось, что водитель чуть не перекрестился от такого, а потом еле слышно прошептал: может, не надо.
Однако, надо. Будет энергия, будет мир, и в Союзе будут не только такие машинки — все будет. И сейчас будущее зависит в том числе и от меня, от моих мозгов. Все ли учту, все ли дожму… Я прошел в Ленгорсовет, кивнув даже не удивившимся моему визиту секретарям, добрался до кабинета Попкова и без стука заглянул внутрь
— Антонов? — тот даже вздрогнул, увидев меня. — Разве теперь вашим делом не товарищ Жданов занимается?
Как мне и показалось, он уже решил, что сможет отсидеться в стороне? Зря, очень зря.
— Товарищ Жданов дал свое добро, — объяснил я. — А помогать мне решать дела на местах будет не он, а его представитель. Так что рассчитываю на вас, Петр Сергеевич.
Кажется, он попытался повторить то, что совсем недавно изображал подвозивший меня водитель ЗИСа. Как не по-коммунистически.