Снова еду в сторону центра. Только на этот раз не надо будет никуда сворачивать — нам в Смольный! И кто бы мог подумать, что меня вызовут туда уже на второй день, да еще и в компании с Курчатовым? Или что моим соседом, орущим «черт» на измазанное сажей лицо, окажется сам Флеров? Институтский ЗИС-101А, что нам выделили из-за срочности поездки, подпрыгнул на очередной выбоине, и я чуть не прикусил язык. Надо бы собраться. Как бы меня ни трогала историчность момента, на самом деле такой скорый вызов к Жданову не несет с собой ничего хорошего.

Даже интересно, что пошло не так. Кто сдал назад: Попков, Иоффе? Или же товарищ первый секретарь слишком рано заметил газету? Курчатов тем временем подрулил к небольшой стоянке справа от Смольного: мы оставили машину и дальше пошли уже на своих двоих.

— Это… Этот вызов как-то связан с твоим отцом? — Курчатов по пути был занят машиной, но сейчас не выдержал и решил хоть что-то у меня выяснить.

— Отца арестовали еще вчера, так что теперь я сам по себе, — честно ответил я.

— И зачем же тогда нас так срочно дернули? — Курчатов задал вопрос в пустоту, не ожидая ответа. Но я не стал молчать:

— Скорее всего, из-за предложенного мной атомного проекта.

— Что? — физик вытаращил глаза.

— Прототип электростанции на основе деления ядра атома урана.

— Ни у одной страны еще нет даже модели этого процесса, чтобы не то, что говорить, а мечтать о практической реализации. Над этим вопросом работают нобелевские лауреаты всех последних лет, и ты хочешь сказать, что обычный студент смог их обойти?

— Обычный советский студент, — я сделал политически грамотную поправку. — И да, смог.

Было видно, что у Курчатова появилось очень много вопросов, но мы как раз дошли до кабинета Жданова, перед которым нас уже ожидали Иоффе и Попков. Ну точно, всю компанию собрали!

— Антонов, почему вы не сказали, что вашего отца арестовали? — глава Ленгорсовета тут же вскочил на ноги и невежливо ткнул в мою сторону пальцем.

— Да уж, заставили вы нас понервничать, — голос Иоффе звучал более благодушно. — Но если не отец, то кто же направил вас ко мне с этой идеей?

Я не успел ни одному из них ответить, как дверь в кабинет открылась, и оттуда донесся резкий сухой голос.

— Заходите.

Жданов сам встал, чтобы запустить нас в кабинет, и, пока все остальные собирались с мыслями, я первым зашел внутрь и внимательно присмотрелся к первому секретарю Ленинградского обкома. Ему сейчас было чуть больше сорока: моложавый, франтоватый, в идеальном сидящем костюме… Неожиданно мы с ним оказались даже чем-то похожи: точно выделялись на фоне ученых и даже Попкова. Буду считать это первым плюсом. И еще один. Если правильно помню, на грядущем 18-м съезде Жданова выберут в члены Политбюро: еще один значимый шаг по карьерной лестнице, который из-за слишком резких решений может оказаться под ударом…

— А теперь рассказывайте, что вы натворили? Что за атомная станция и, главное, как вам пришло в голову давать об этом статьи? — Жданов смотрел прежде всего на Попкова.

Кажется, председатель Ленгорсовета был предварительно назначен главным виновником, а то и претендентом на власть в отдельно взятом городе. Если бы моей задачей было просто избежать последствий, после такого всего-то и оставалось, что дать Жданову довести разгром до конца. Но мне-то нужны ресурсы, нужна станция!

— Это я написал и отнес в редакцию «Смены» ту статью, — сказал я, и все в комнате сразу посмотрели в мою сторону.

Попков с выпученными глазами, Иоффе — удивленно, Курчатов — непонимающе, Жданов — с сомнением.

— И зачем же вы это сделали, — спросил он. — Вы же понимаете, что это может стоить вам как места в комсомоле, научной карьеры, так и свободы.

Не могу не оценить его прямоту.

— Понимаю риски, но мне нужно было получить согласие на свой проект. Он нужен стране!

— Эта урановая станция, которую еще никто никогда не строил? Вы же понимаете, что зря потратили время стольких занятых людей?

— Это не просто станция, — я почувствовал, что упускаю инициативу, и, кажется, выбора не оставалось. До этого я не скрывал возможность создания бомбы, но старательно не делал на ней акцент. Сейчас же… — Это возможность создать бомбу такой силы, что даже одного взрыва хватит, чтобы стереть с лица Земли целый город.

— Про что еще расскажете? Советский человек не верит в чудеса.

— Это не чудо, это наука! В 1932 году Джеймс Чедвик открыл нейтроны, в 1934 Энрико Ферми научился бомбардировать ими ядра атома, доказав на практике, что человек способен управлять чем-то даже меньшим, чем еще недавно казавшиеся неделимыми частицы бытия. 1938 год — человечество научилось делить атом на практике, январь этого года — в Германии посчитали, сколько именно энергии может дать этот процесс. И все, теперь мир уже никогда не будет прежним.

— Изучение атома важно, но все-таки говорить, что это изменит мир — мне кажется, перебор, — не удержался и ответил мне Курчатов. Ну да, цифры по исследованиям Мейтнер и Фриша еще не общедоступны.

— Бомбардируя ядро урана нейтронами, мы разбиваем его на части. Огромная разница в массе и просто космическая скорость его разлетающихся осколков. Одно деление дает 200 мегаэлектронвольт, — я назвал цифру и увидел, как расширились глаза Курчатова. Он понимал, что за ней стоит. Для Жданова же можно будет добавить деталей. — Для сравнения при химической реакции горения угля, когда перестраиваются только оболочки атомов, выделяется только 4 электронвольта на один атом. Не мега! Итого разница аж в пятьдесят миллионов раз.

— Это верно? — Жданов посмотрел почему-то не на более старшего и опытного Иоффе, а на Курчатова.

— Я не видел этих исследований, но сравнение в целом корректно.

— Я видел, — вмешался Абрам Федорович, — И я тоже подтверждаю слова своего студента. Антонов, может быть сейчас вы расскажете, откуда у вас эта информация?

— Математическая модель деления урана — это мои собственные расчеты. Все остальное… Я просто считаю, что Советский Союз никак не имеет права проиграть в гонке, что начнется в самое ближайшее время.

— Так уж и гонке? — Жданов сомневался.

— Именно так! Причем участвовать в ней будут лучшие умы наших потенциальных противников. В Германии это нобелевский лауреат Вернер Гейзенберг, который сохранил лояльность стране, несмотря на все гонения на ученых, устроенные Гитлером. В Соединенных Штатах и вовсе собирается целая команда обладателей нобелевских премий. Энрико Ферми, премия по физике 1938 года — сбежал из фашистской Италии как раз в прошлом месяце, Альберт Эйнштейн, физика, 1921 год — впрочем, насчет него не уверен, кажется ФБР считает его не очень лояльным, но он точно не пропустит столь важную тему. Артур Комптон, премия 1927 года, Эрнест Лоуренс, премия 1939 года. Враг бросает на это направление лучшие силы: причем, заметьте, они не стесняются ради этого даже выдергивать ученых из других стран.

— Вы молоды, вы категоричны, вы делаете выводы, нахватавшись информации по верхам, — Жданов покачал головой. — Кажется, вашего отца не зря арестовали, если он не заметил, как вы ради этого копаетесь в документах НКВД… Впрочем, я понимаю и вашу юношескую горячность. Но и вам нужно кое-что осознать: Соединенные Штаты далеко, с Германией еще можно договориться. Возможно, вы в чем-то и были правы, подняв эту тему, но нельзя бросаться в такие дела с головой. Если вы придумали модель деления урана, так напечатайте по ней работу, защитите, проведите исследования. Пусть более старшие товарищи оценят ее реальные перспективы, продумают техническое и экономическое воплощение. Вот по-настоящему коммунистический подход, а не бросаться с шашкой на своих же товарищей.

Вот так вот и закапывают самые перспективные проекты под умные речи и понимающие кивки окружающих. Мне словно давали очередной шанс отступиться…

— Андрей Александрович, я все же прошу, выслушать меня. Я уверен в своей модели, прототип в свою очередь позволит за какой-то месяц подтвердить ее самым надежным образом, в бетоне и стали! Если у Ленинграда недостаточно ресурсов, то я уже и письмо Сталину с описанием проблемы написал. Мы не можем сдаться.

А вот теперь посмотрим, что он скажет! Я затаил дыхание и уставился на Жданова.

* * *

Абрам Федорович Иоффе с трудом сдержал хихиканье, хотя в душе заливался во весь голос. Вот же студент! Начался-то разговор не очень. Приглашение Курчатова, которым Жданов практически прямо сказал Иоффе, что теперь ему не доверяет. Потом легкая лесть и сомнения, заставившие молодого Антонова выложить все, что у того было на уме. А потом политическое решение: не рубить сплеча, не спешить, действовать строго по регламентам. В какой-то мере Антонову даже повезло: еще полгода назад после подобных выкрутасов его бы даже слушать не стали.

Однако студент походя сломал всю эту стройную схему, рассказав про письмо в Москву. Тот же Попков сразу начал пыхать осуждением и гневом. Все-таки в отличие от Жданова он не политик: хороший организатор, даже очень, но вот чутья ему не хватало. Не увидел в ситуации опасности, а то и вовсе решил, что у себя в городе Жданов сможет перехватить любую не устраивающую его корреспонденцию. Ага! Перехватить письмо Сталину, наверно, не сложно, но вот что делать, когда это выплывет наружу. А оно выплывет, и Кремлевский хозяин всегда очень ревностно реагировал на любые попытки ограничить свои связи с миром. Такое может не сойти с рук даже старому товарищу.

— Что ж, давайте еще раз послушаем, что именно вы хотите сделать? — Жданов — вот уж кто настоящий политик — сразу все понял и взял немного времени на подумать.

Студент же следующие десять минут рассказывал, что именно хочет построить, а Курчатов закидывал его вопросами. Что удивительно, в Игоре Васильевиче не было ни капли научной ревности. Сомнения — да, интерес — точно. Сам Иоффе тоже задал пару вопросов, и чем дальше, тем больше он начинал сомневаться в своей изначальной теории. Наработки Антонова-старшего? Нет, он не станет исключать и этот вариант, однако — теперь он также знал, что и сам студент разбирается в вопросе. Пусть Антонов иногда путался в теории, иногда объяснял некоторые принятые им значения слишком эмпирично, иногда даже соглашался, что где-то без дополнительной практики и вовсе не обойтись… Но он точно понимал, о чем говорил.

— Что ж, — Жданов тем временем решил подвести черту. — Ситуация на самом деле выглядит сложной, и я по-прежнему считаю, что не стоит спешить, однако… Вы просите не так много, очевидных пробелов в вашей теории нет, поэтому, как вы и просили, дам вам месяц. Двадцать восьмого марта ждите комиссию, будем смотреть итоги вашей работы и принимать по ним решение. Сразу скажу, если вы сможете достичь успеха, то буду рекомендовать организовать всесоюзную комиссию по ядерному вопросу в рамках Академии Наук.

Иоффе мысленно цокнул языком: при таких жестких условиях можно было хоть комиссию при Совете Народных Комиссаров обещать. Все-таки Жданов ловко подловил студента: тот только раз упомянул, что даст результат за месяц, а Андрей Александрович сразу это заметил и использовал, чтобы отомстить. Прототип по новому направлению всего за тридцать дней — нереально.

— Это прекрасно, — студент ничего не понял и разулыбался.

А ему еще между делом навесили сотрудника от НКВД — отдела, где только вчера избавились от его отца и всех сочувствующих тому коллег. Шансы Антонова разом опустились даже ниже нуля. Вот чего не хватает молодежи, так это опыта и осознания, что на определенном уровне нельзя жить только наукой. Если ты не занимаешься политикой, то она займется тобой.

— Кстати, не хотите прямо сейчас съездить со мной? Спустимся в метро, посмотрим, где будем размещать прототип? — Антонов продолжал источать энергию, и в чем-чем, а в ней ему точно нельзя было отказать.

Попков на это предложение сразу закрутил головой. Ему не понравилось, как прошел разговор, но он сделал главное: скинул с себя ответственность и теперь собирался держаться от них подальше. Возможно, Иоффе и зря так сразу отказал ему в политическом чутье. Курчатов, наоборот, моментально согласился. Игорь Васильевич еще не разобрался до конца в том, что их ждет, но направление ему точно было интересно, а еще… Сегодня он как-то подозрительно уважительно относился к этому студенту. Словно они немного подружились?

Сам же Иоффе… задумался. С одной стороны, для его будущего было бы спокойнее, как Попков, уйти в сторону. С другой, ему тоже было интересно. Да и судя по взгляду Жданова, будущий провал проекта тот все равно припомнит, а раз нечего терять: так он хоть получше узнает, что именно планирует делать Антонов. Вдруг… Это было не очень научно, но иногда ведь случаются и чудеса.

* * *

— Чудес не бывает! — Сергей Арсентьевич Гоглидзе, начальник управления НКВД по Ленинградской области, ходил из стороны в сторону, пользуясь возможностью хоть ненадолго выбраться из-за стола. — Не может Виктор Антонов, которого я знаю, придумать что-то на самом деле новое, а вот Игорь… Игорь мог выйти на контакт с кем-то из-за границы, вот только, увы, даже предположить не могу, как и для чего. И сам он после ареста точно не расскажет, не тот характер.

Гоглидзе остановился и посмотрел на своего заместителя, которого утвердил на должности буквально в начале этого месяца. После того, как было официально решено пересмотреть перегибы контрреволюционной работы прошлых лет, ему пришлось заменить почти все свое окружение, что существенно мешало работать так же быстро и эффективно, как это было еще недавно.

— Кажется, ваша дочь учится с Антоновым на одном потоке, может, попросим ее за ним присмотреть? — Лагунов выдал худшее из возможных предложений.

— Ирину не трогать, — Гоглидзе посмотрел на заместителя с такой яростью, что тот чуть не поперхнулся. — Впрочем, идея присмотреть за Антоновым не лишена смысла. Жданов просто хочет от него избавиться, но, если догадка с иностранными контактами окажется верна, то пригляд будет совсем не лишним. Кстати, что дал обыск его вещей?

— Почти ничего необычного. Он захватил в основном одежду и всякие бытовые мелочи.

— Почти?

— Еще он взял четвертый том Собрания сочинений Ленина и тот фальшивый дневник его отца, что вы решили оставить на месте и посмотреть, кто за ним придет.

— Вот и посмотрим, кому он решит его передать, — довольно кивнул Гоглидзе. — Такая ценность точно заставит его действовать.

— Я все же хотел обсудить еще и том Ленина, — Лагунов упрямо поджал губы. Ну пусть договорит. — Мы уже знаем, что европейские агенты часто используют книги в качестве ключа для шифра. Один из частых вариантов — это Библия, покупка или хранение которой не вызовет вопросов. Но то за границей. У нас же, если нужно было бы найти что-то настолько же универсальное, я бы взял…

— Томик Ленина, — понимающе кивнул Гоглидзе. — Что ж, учитывая, что Антонов прихватил с собой именно четвертый том — не первый, или все сразу — возможно, в этом действительно есть смысл. Тогда продолжаем следить, и эту версию тоже держим на контроле.

— Будем кого-то приставлять к нему или обойдемся официальным наблюдателем, которого Антонову обещал Жданов? Я бы предложил Валдиса: он лучший по бухгалтерии, а в большом проекте именно через бумаги можно узнать самые главные тайны.

— Серьезная бухгалтерия у студента? — Гоглидзе только отмахнулся. — Нет, я не верю, что он сам способен на что-то серьезное, а значит наша главная цель — держать под контролем его контакты. Думаю, оптимальнее всего ввести в его окружение товарища Романову.

* * *

Дорога до будущей Техноложки заняла как-то слишком много времени. На трамвае это было не так заметно, но сейчас — в глаза бросалось, что Международный — будущий Московский — проспект прямо-таки перегружен. Неудивительно, что Ленинград так спешил построить себе метро: с текущими дорогами город уже не справлялся.

На месте мы прошли через грубо сбитый деревянный забор и оказались рядом с проверочной шахтой на месте будущей станции. Я сразу приметил несколько промышленных компрессоров, которые откачивали из нее лишнюю влагу и прожекторы для вечерней работы — это был хороший знак. А вот дальше все оказалось совсем не так, как я представлял.

Не знаю, откуда это вылезло, но в голове была картинка широкого сухого подземелья — просто еще без поездов и эскалаторов. В реальности же нас ждал паровой кран для спуска объемных материалов, и клетка-лифт для людей. Каркас шахты, сбитый из сырого дерева, отчаянно скрипел при нашем спуске, по стенам шла ледяная корка, плавно переходящая в потоки конденсата. Мелькнула надежда, что дальше будет лучше…

Ни черта подобного. Лифт спустил нас метров на сорок, потом еще метров на пятнадцать-двадцать получилось пройти по деревянным лестницам. Тоже все скользкое, мокрое, редкие лампочки и отсутствие вентиляции только дополняли безнадегу ситуации.

— Воздух спертый, — поморщился Курчатов.

— С местным конденсатом и водяным паром не избежать коррозии и коротких замыканий, — добавил Иоффе, как будто это было не очевидно.

Впрочем, это я не на него, на себя злюсь. А ведь изначально идея с метро казалась такой разумной: недостроенная станция, все полезное рядом и при этом никакой опасности для Ленинграда. Увы, теперь придется искать другое место: за городом будет не так удобно строить и практический результат получится совсем не так очевиден, но… Метро использовать было никак нельзя.

Мы поднялись на поверхность, и к нам тут же подбежал местный инженер, изначально пропустивший наше появление. Кажется, нам собирались высказать то ли за нарушение режима, то ли техники безопасности. Но тут я неожиданно увидел, как на другом конце площадки под землю своим ходом заезжает целый ЗИС.

— Начальник смены Зубков… — начал было инженер.

— Мы от Жданова! — я превентивно отмел все возражения и ткнул пальцем в заинтересовавшем меня направлении. — А что там?

— Наклонный строительный туннель, по нему планируется заводить внутрь метро технику… — Зубков ответил, продолжая все так же грозно вращать глазами. Было видно, что вот сейчас он точно соберется и еще выскажет все, что думает, но я его уже не слушал.

Сорвался, добежал до второго входа под землю, заглянул внутрь и… Это место отличалось от первой шахты как небо и земля. Нормальный спуск, уклон не больше пятнадцати градусов, укрепленные стены, отведение воды, вентиляция и нормальные изолированные силовые кабели, питающие мощные фонари по всему туннелю, уходящему в глубину метров на сорок, не меньше.

Кажется, место для будущей станции я все-таки нашел!