Лесной, двенадцать, дробь два. В темноте — редкие фонари закончились метров за сто до дома — я с трудом разглядел нужный адрес. Сначала прошел мимо, так как не было таблички, но потом сориентировался по следующим, вернулся и только тогда заметил надпись на углу. Просто зеленой краской, которая в сумраке идеально сливалась со стенами. Наверно, какой-то разведчик рисовал.

— Так, и какой мне нужен подъезд? — я вытащил предписание, но там такой информации не было.

Впрочем, ответ нашелся сам собой. Когда я обошел дом, то с другой стороны меня только один подъезд и ждал. Удобно. Заглянул, показал бумагу вахтеру — седому, но еще крепкому старику с очень живым и цепким взглядом.

— Комната коменданта — там, — он указал направление и хотел было вернуться к кроссворду, который было весьма непросто рассмотреть при свете единственной на весь холл тусклой лампочки.

— А как вас зовут? — я решил на всякий случай навести хоть какие-то мосты с человеком, с которым еще точно придется общаться в дальнейшем. — Меня — Виктор Антонов.

Вообще, старик уже записал мои данные. И в журнал, и отдельно в свою личную записную книжку с толстой красной обложкой. Последнее в том числе и вдохновило меня наладить контакт.

— Сын нквдшника?

— Да, — я не стал отпираться.

— Был у меня товарищ… Впрочем, вряд ли тебе что-то скажет фамилия Кутяков или 25-я дивизия. Так вот в прошлом году его расстреляли.

Молчу. Хотя, 25-я дивизия — это же Чапаевская?

— А другой мой товарищ сам носил красный ромб на левом рукаве. И ничего, вместе ели один паек под Уфой в девятнадцатом, вместе стояли до последнего патрона.

Молчу.

— Разные люди бывают, — вахтер пронзил меня взглядом. — Каким ты окажешься, известно только тебе. А меня можешь звать Александром Петровичем.

— Очень приятно, Александр Петрович, — я потянулся, чтобы пожать ему руку. Тот на мгновение задумался, но ответил. — Будем знакомы.

Настроение почему-то стало лучше. Я даже не обратил внимание на ворчание коменданта, которого оторвал от игры в шахматы. А он ворчал все время. По пути за кроватью, тумбочкой и матрасом, потом до коммунальной квартиры, где мне полагалось место в угловой комнате.

— Будешь четвертым, — выдали мне напоследок напутствие. — И смотри, веди себя прилично. В вашей-то комнате все ребята молодые, вам все равно, а в следующей уже семья живет, с Кировского. У них ребенок, скоро должны дать свою квартиру, но… Пока не мешайте рабочим людям.

— А в тех двух? — я оценил планировку бывшей элитной квартиры. Коридор, туалет с ванной, кухня, с которой доносились чьи-то голоса, и четыре комнаты. Две мне показали, две еще остались.

— В третьей живет Никита Семенович.

— Один?

— Он из отдела технического контроля, ему положено. А еще он один из заместителей парторга завода, так что вот еще одна причина вести себя прилично. Будешь нарушать, сразу вылетишь.

— А в четвертой комнате?

— Там уже бывшие студенты из Радиевого. Эти все время на работе пропадают, рассчитывают побыстрее свою жилплощадь получить. Ну да, хватит меня забалтывать. Иди, знакомься со всеми, от меня можешь привет передать.

И, так и не представившись, комендант поспешил вернуться к прерванной партии. Ну, а я подвинул кровать в свободный угол и скинул на нее вещи. Потом подумал, вытащил захваченную из старого дома палку колбасы и действительно пошел знакомиться. Вообще, уже хотелось спать, но, как и в ситуации с вахтером, с соседями важно было наладить контакт. Даже еще важнее.

На кухне, как и при входе, горела только одна единственная лампочка, а за столом и за небольшим потертым диваном у окна собрались те, с кем мне предстояло провести бок о бок ближайшие месяцы, а то и годы. Зыркнув в мою сторону, со своего места важно поднялась женщина и пошла что-то помешивать в кастрюле на плите, поправляя очень странную прическу. Ее волосы были разбиты на несколько десятков отдельных локонов и накручены на кусочки кожи. Возможно, это какой-то местный вариант бигуди. Но куда она собралась на ночь глядя?

— Хватит пялиться, — женщина зло скривила рот. — А то мужу скажу! И на суп не рассчитывай!

— И на картошку тоже, — в тон женщине отозвался пожилой мужчина, сидящий на краю стола.

Перед ним стояла небольшая сковородка, от которой умопомрачительно пахло картошкой с луком и салом. Да я даже от входа видел, что шкварок тут не пожалели, и рот сам собой наполнился слюной.

— Вот значит куда тебя отправили, Антонов! — в отдельной компании на диване у окна меня тоже заметили.

— И тебе снова здравствуй, Покровский, — я поморщился, узнав утреннего крепыша из института. Старые знакомые Антонова-младшего тянули с собой старые проблемы, с которыми я бы предпочел не иметь никаких дел.

— Можете не обращать внимание, — продолжил Покровский уже для своих. — Если Антонов до конца февраля не закроет долги, а он не закроет, то из института его попросят. В общем, через три дня можно ждать нового соседа.

Два парня и две девушки, сидевшие рядом с Покровским, после этого явно передумали со мной знакомиться. Ну и ладно, тогда… Буду общаться с тем единственным, кто меня прямо не послал.

— Антонов, — я подошел к мужику со сковородкой и опустил рядом с ним трофейную колбасу.

Тот несколько секунд на нее смотрел, потом усмехнулся и ответил.

— Саныч.

Есть контакт.

— Саныч, как ты смотришь на обмен. С меня колбаса, с тебя три дня по вечерам картоха.

— А потом? — мужик смерил меня хитрым взглядом.

— Потом меня или отчислят, как некоторые говорят, или обживусь и сам угощу.

— Сумеешь?

— Более чем.

— А колбаса «Докторская»?

— Конечно.

— Эх, всего третий год выпускают, достать непросто, как тут откажешь, — мужик усмехнулся и подвинул мне свою сковородку.

Я подвинул ему колбасу. Следующие пять минут я перекусывал, заглушая накопившийся за день голод. Саныч занимался тем же самым. Вытащил, словно из воздуха, разделочную доску размером с пару ладоней, уложил на нее колбасу, а потом с помощью столь же мастерски извлеченного ножика принялся творить магию перекуса. Глоток чая, потом отрезать небольшой кусочек хлеба, сверху такой же небольшой кусок колбасы — проглотил. Потом повторить, добавив стрелку чеснока из банки на добытом кем-то трофейном «Вестингхаузе».

В глаза невольно бросилась острота ножа и его странное лезвие. Оно было то ли перезаточено так много раз, что изменило форму, то ли его изначально делали немного похожим на серп.

— Подарок от друзей, — Саныч заметил мой взгляд. — Сделали в форме своего национального оружия.

— Точно! Эфиопский шотель, — вспомнил я. Там мне в свое время тоже доводилось бывать по работе.

Саныч ничего не ответил, но пронзил каким-то подозрительно-изучающим взглядом. Впрочем, я уже доел картошку и собирался хорошенько выспаться перед завтрашним днем. Вернулся в комнату, расправил матрас, расстелил захваченное из дома белье, сбегал умыться, стараясь не обращать внимание на тяжелый запах плесени в ванной, а потом наконец-то забрался под одеяло.

Больше еще никто не ложился, так что чем-то это помогало уснуть. А вот сквозняк из угла — даже с двух угловых окон, которыми могла бы гордиться наша комната — тяжелое жужжание мухи-бомбардировщика и, конечно же, начавшие лезть наружу сомнения — вот это все уже мешало. И если ветер с насекомыми можно было игнорировать, то мозги так просто не заглушишь.

Весь день бегал, заставив себя поверить, что только так и надо, только так все и должно быть. А теперь навалились жалость к себе, к оставшейся где-то там в будущем жизни. Такой простой, понятной, удобной, когда все уже определено на годы и десятилетия вперед — сколько я там еще мог бы протянуть…

— Меня вызываешь? — подняла голову шиза. — Надо объяснить, как ты во всем неправ?

Всего два вопроса, но этого хватило, чтобы разозлиться.

— Нужна ты мне! Я прав! И, если уж получил второй шанс, то прожигать его как первый, точно не хочу!

— Ну и спи тогда, — шиза зевнула и затихла.

Мои глаза тоже закрылись. Сквозь сон я услышал, как открылась дверь в комнату — кто-то тоже отправился спать. Мелькнула последняя мысль: только бы Иоффе и Попков не успели передумать. А потом все, темнота.

* * *

Абрам Федорович Иоффе передумал. Во время выступления студента смелость его идеи, которая опережала все, что писали и в Германии, и в Штатах, уж слишком сильно его вдохновила. Захотелось выйти на настоящего автора, узнать детали и вот, он допустил профессиональную ошибку, ввязавшись в игру по чужим правилам.

Эти мысли мучили его весь день, он думал об этом вечером, и перед самым сном решил, что завтра утром обязательно наберет Антонова-старшего и отзовет свое согласие. Один день… За один день ведь ничего не изменится?

* * *

Петр Сергеевич Попков задержался на работе до одиннадцати вечера. После прихода студента, втянувшего его в авантюру с новой станцией, он сначала несколько часов просидел на телефоне, как обычно деятельно включившись в новую задачу, но… Разговоры закончились, у него появилось хоть немного времени осмыслить все на трезвую голову, без спешки.

И чем дольше он думал, тем больше понимал, что слишком поспешил. Даже если не брать во внимание странность самой идеи и использование студента в качестве переговорщика, то у всей этой авантюры была и еще одна опасность. Он ведь подумал над тем, что будет, если дело не выгорит — опасности почти не было. Но вот если все сработает? Если окажется, что он, Попков, запустил проект всесоюзного масштаба за спиной обкома и, главное, товарища Жданова? Как Андрей Александрович к этому отнесется? С пониманием или увидит в этом атаку на свое положение?

Попкову очень бы хотелось смотреть на дела только с точки зрения пользы, но реальность была намного сложнее. Поэтому, бросив еще один взгляд на часы, он потянулся к телефону и попросил соединить его с Ферганой. У тех плюс два часа, но, возможно, кто-то еще задержался на рабочем месте и выйдет остановить отгрузку урана. Если получится, то завтра он извинится перед Антоновым, но попросит все дела подобного уровня вести через тех, кто на самом деле этого достоин.

— Станция не отвечает, — телефонная барышня так и не дождалась ответа с той стороны.

— Спасибо, попробую тогда утром, — Попков повесил трубку, вздохнул и постарался себя успокоить.

Один вечер, одна ночь… Он еще обязательно все исправит!

* * *

Ночью приснился кошмар. Проснулся, весь потный, потер осоловевшие глаза.

— Опять печники за раз все дрова закинули, чуть не угорели, — рядом сидел и так же тер глаза незнакомый парень. Остальные два наших соседа успели проснуться раньше и уже ушли.

— Виктор Антонов, — представился я, не вставая с кровати.

— Жора… — начал было тот, но тут же выругался. — Черт!

Я сонно потер щеки, опустил руки, и те неожиданно оказались черными.

— Вот же испугал, — выдохнул Жора. — Тебя что, углем измазали?

— Наверно, кто-то решил, что это хорошая шутка, — я поморщился. Жить в общежитии оказалось проблематичнее, чем я думал вчера.

С другой стороны, отдохнул, силушка прибавилась, да и… разберемся! Я сходил умыться — ледяная вода из-под крана помогла быстро прийти в себя. Казалось бы, можно скорее бежать заниматься делами, но я за годы работы успел привыкнуть, что любое дело нужно начинать с порядка. А порядок начинается с себя. Поэтому сначала я побрился, убирая пучки неровно вылезшей утренней щетины, потом воспользовался памятью Антонова, чтобы понять, где здесь взять утюг. Как оказалось приспособления для глажки в общежитии были общими, а для жара в утюг нужно было засыпать угли, которые можно было набрать в той самой котельной.

В итоге сборы заняли почти час, но зато, когда я вышел на улицу, то был очень доволен своим видом. Костюм без складок, чистые сапоги — возможно, в 21-м веке меня бы и приняли за гламурного гопника, но сейчас — точно смотрелось серьезно. Такого человека в отличие от неряшливого всклокоченного студента и серьезному человеку будет не зазорно выслушать.

А еще, приведя в порядок себя, я заодно и мозги настроил на рабочий лад, а те, в свою очередь, выдали еще одну идею, как прикрыть себе спину. Все-таки разговоры, статьи в газетах — это хорошо, но не всех это остановит. А я не мог позволить сбить себя с пути. И здесь можно было опереться на опыт еще одного физика. Георгий Николаевич Флеров, тоже ядерщик, закончил Техноложку в прошлом году, только в этом начал работать в ЛФТИ, но это совершенно не помешало ему писать письма об урановой проблеме даже самому Сталину.

А если он может, то, что мне мешает? Да, немного страшно залезать на такой уровень, сразу же начинает вылезать беспокойство. А вдруг не справлюсь, что тогда со мной будет… Вот только я знаю, что точно смогу, и то, что пугает других, для меня просто еще один ресурс. Впереди как раз показалось здание почты, я проверил мелочь в карманах, заглянул внутрь и задумался. Бумаги нет, но можно купить открытку и конверт, или… А нужен ли мне конверт, если скрывать я ничего не собираюсь? Скорее, наоборот.

— Можно открытку в честь грядущего 18 съезда, — попросил я у пристально изучающей меня женщины.

— С маркой? 35 копеек.

Я заплатил деньги, получил открытку и быстро заполнил сначала текстовую часть. Так, пара слов про атомный проект, про бомбу, потом про моих помощников, ну и финал — как будто бы причина, ради чего я это пишу — просьба содействия. Теперь другая сторона. Куда: Москва, Кремль. Кому: Секретариат ЦК ВКП (б), товарищу Сталину. Даже интересно, дойдет или нет.

Я улыбнулся, протянул открытку женщине, чтобы та приняла отправку.

— В ящик, — та сначала указала мне на синий почтовый ящик, откуда корреспонденция вытаскивалась два раза в сутки, но потом заметила, что именно я написал. — Вы же шутите?

— А похоже, что я шучу?

Я внимательно смерил взглядом почтальоншу, та в свою очередь окинула взглядом мой костюм, сглотнула и протянула руку, принимаю письмо.

— Я… Сама прослежу, чтобы оно ушло как можно быстрее. Петр Александрович уже забрал утренние письма, но я догоню, и он сразу захватит ваше.

Она говорила, чем дальше, тем быстрее. А я был доволен тем, как сработал мой имидж: не зря с утра тратил на него время. Что ж, раз с очередной подстраховкой закончено, теперь можно и на учебу. Сдам зачет Курчатову, заодно надо будет узнать, где еще у меня долги, про которые вчера говорил Покровский.

* * *

Игорь Васильевич Курчатов занимался физикой атомного ядра с 1932 года, и вот уже запущен первый циклотрон, а скоро, он в это верил, они получат и первый пучок дейтронов. Не зря именно его выбрали главой кафедры экспериментальной физики и выдвинули в члены Академии Наук СССР. Вот только вчера в институте что-то изменилось. Никакой конкретики, но начали ходить слухи, что Иоффе подписал несколько приказов для запуска некоей новой лаборатории. Причем, судя по всему, атомной, но при этом даже не подумал с ним посоветоваться!

Игорь Васильевич хотел с самого утра решить этот вопрос, но, как оказалось, Абрама Федоровича уже успели вызвать к товарищу Жданову. А самому Курчатову нужно было принять зачет у одного не очень старательного студента. Не самое важное дело, но вчера он дал слово, а слово свое Курчатов привык держать.

— Можно? — дверь приоткрылась, и в кабинет к Курчатову заглянула та самая голова.

Студент Антонов, прогульщик, но прогульщик умный. Когда припирало, он всегда успевал взять себя в руки, вот и сейчас… Курчатов невольно обратил внимание на идеально отглаженный костюм и начищенные сапоги — в таком виде можно не на зачет, а хоть на прием к первому секретарю идти.

— Что ж, будете тянуть билет или поговорим? — Курчатов обычно предлагал такое только лучшим студентам, но сегодня в Антонове как будто что-то изменилось.

— Поговорим, — Антонов, к его чести, не испугался и принял вызов.

— Тогда, начнем с чего-то попроще. Почему медь — это проводник, а кварц диэлектрик…

Курчатов был готов принять даже короткий ответ: в меди есть свободные электроны для проводимости, а в кварце они все связаны внутри кристаллической решетки. Однако Антонов рассказал даже больше: про то, что свободные электроны не оторваны, что они как будто принадлежат всему металлу, что они меняют состояние почти без затрат энергии. И даже сам привел случаи, когда диэлектрик мог бы стать проводником: например, при уж слишком большом увеличении мощности.

— И что же тогда происходит?

— Электрическое поле силой выдирает электроны из решетки, возникает ударная ионизация, и тогда уже возможен их дрейф, он же проводимость.

Термины плыли, но Курчатов чувствовал в Антонове то, что ценил в студентах больше всего: он не заучил, а понимал то, о чем говорил. Игорь Васильевич задумался, а потом перешел на вопросы поинтереснее. Опасность микротрещин в высоковольтной аппаратуре? Антонов рассказал про меньшую диэлектрическую плотность воздуха и концентрацию энергии в пустотах. Еще вопрос, и еще…

— И давайте последний, — через двадцать минут Курчатов был готов признать, что Антонов на самом деле разобрался в его предмете. Более того, он мог бы даже пригласить студента к себе в лабораторию, если тот продолжит в том же ключе. — Итак, расскажите, что происходит с диэлектриком под воздействием радиации в рентгеновских трубках.

— Рост проводимости, изменение структуры, образование дефектов… — отбарабанил Антонов, потом о чем-то задумался и даже начал тереть лоб. Похоже, вопросы Радиевого института оказались ему довольно близки.

Курчатов уже собирался отпустить парня, когда в кабинет неожиданно ворвался обычно спокойный Лев Андреевич Арцимович, заместитель Иоффе по научной работе.

— Курчатов! Антонов! Хорошо, что вы оба здесь! — Арцимович вытащил платок и вытер со лба пот. — Срочно! Срочно берите машину — и в Смольный! Абрам Федорович уже там, и товарищ Жданов теперь требует и вашего присутствия!

Курчатов разом поднялся. Было, конечно, непонятно, что именно такого срочного случилось, и, главное, почему первый секретарь Ленинградского обкома хочет увидеть еще и студента. Но одно точно: заставлять его ждать было бы плохой идеей.

— Флеров! — выглянув в коридор, Курчатов увидел одного из своих аспирантов. Тот защитился только в прошлом году, но уже заслуженно занял место в его экспериментальной группе. — Я сейчас уеду, присмотрите за кабинетом и проведите лекцию на третьем курсе.

Антонов-младший тоже увидел его ассистента и удивленно выпучил глаза.

— Жора?

Кажется, они уже встречались.