Лорен сидела напротив Дарьена за обеденным столом в Адских Вратах. Был почти час ведьмовства, а это значило, что ей пора ложиться спать. Понедельник надвигался быстрее, чем она надеялась, но то, что происходило сейчас, она ни за что не хотела пропустить.

По дубовому столу были рассыпаны крупинки стигийской соли – остатки дорожки, которую Дарьен вдохнул через свернутую трубочкой купюру. Его глаза были закрыты, локти поставлены на стол, переплетенные пальцы касались подбородка, словно он молился.

Между его локтями лежал телефон Лорен с включенным экраном и фотографией Сабрины на нем. Этот снимок Лорен сделала в «Ее инфернальном величестве» той ночью, когда Сабрину похитили. На ее голове светился нимб из неоновых палочек, глаза были зажмурены, а улыбка затмевала вспышки стробоскопов за ее спиной. Эта фотография должна была помочь Дарьену выследить Сабрину – таким способом вели поиски большинство мракоумертвителей, если имя заказанной им цели значилось в базе данных жителей Ангелтина. А если способ с фотографией не срабатывал или же имя или внешность цели были неизвестны, в ход шли такие средства, как костный порошок.

– Как это вообще происходит? – спросила Лорен, имея в виду выслеживание на расстоянии. Она сидела, сложив руки на потертой столешнице. Потолочный вентилятор в соседней гостиной работал на малой мощности, от прохладного воздуха кожа Лорен покрылась мурашками. Она уже жалела, что не переоделась в свитер вместо пижамы с авокадо. – Раньше я никогда такого не видела. Можешь мне объяснить?

От вздоха Дарьена несколько крупинок соли заскользили по полировке, покрытой следами от горячей посуды. Повсюду, где бы ни села или ни встала Лорен, ей мерещилось призрачное лицо домовика. От этого становилось почти так же беспокойно, как от пристального взгляда Дарьена.

– Очень важен первый этап, – он отчеканил каждое слово. Его глаза по-прежнему были закрыты.

– Какой?

– А ты уверена, что к этому готова? – Он понизил голос. – Я скажу, только если ты слушаешь очень-очень внимательно, – хоть он и не открывал глаз, Лорен кивнула и придвинулась ближе. Крупинки соли впились ей в локти. Наконец Дарьен продолжил: – Этап первый: несносным девчонкам по имени Лорен следует умолкнуть.

Нетерпение на ее лице мгновенно сменилось недовольной гримасой, она отпрянула, словно он щелкнул ее по носу.

Дарьен открыл глаза, только чтобы метнуть в нее испепеляющий взгляд. При виде этих глаз она чуть не вздрогнула: они казались поблескивающими безднами. Такими черными, словно втягивали в себя весь свет в комнате.

Но Лорен удалось подавить страх – более того, набраться смелости и возмущенно взглянуть на Дьявола.

– Я думала, уж кто-кто, а ты умеешь сосредотачиваться так, чтобы ни на что не отвлекаться.

До чего жуткими были его глаза. И даже когда выглядели голубыми, могли напугать кого угодно.

– Обычно моя работа не связана с теми, кто болтает без умолку и все время таращится мне в лицо, – закончив развлекаться, а тем более – препираться с ней, он снова закрыл глаза, и на этот раз Лорен держала язык за зубами, пока он сосредотачивался.

Секунды шли, его глаза понемногу задвигались под опущенными веками, как во сне. И если не считать того, что время от времени под рукавами его черной рубашки вздувались бицепсы, ничто не указывало, работает ли вообще его шестое чувство и видит ли он хоть что-нибудь. Лорен так и тянуло начать отбивать по полу ритм ногой, у нее даже зачесалась нога: пришлось поджать пальцы, чтобы удержать их в покое.

Несмотря на то, что Дарьена раздражал ее взгляд, Лорен ни на секунду не отвлеклась от него. И поймала себя на том, что изучает не только его глаза, подрагивающие под веками, но и черты лица, а еще – что кусает нижнюю губу, пока он этого не видит.

Ее внимание привлекли очертания его рта, форма чернильно-черных бровей, длинные пряди волос, еще влажные после душа и падающие на лицо. Его тесная рубашка подчеркивала каждую рельефную выпуклость его сильных рук и груди. Лорен не сразу остановилась, представляя, как эти пальцы сжимают ее талию, как его идеальное лицо склоняется между ее ног, а этот рот…

Этот рот…

Она ущипнула себя за бедро. Настолько сильно, что из глаз брызнули слезы. Настолько, что почти – почти! – вытеснила из головы все непрошеные мысли. Те, в которых он, разложив ее на столе, доказывал, что мастерски владеет языком.

Свет в столовой мигнул. Пальцы Дарьена, переплетенные у подбородка, задергались, словно от желания дотянуться до того, что мог увидеть лишь он. Брови сошлись на переносице, под нижней губой проступила испарина. Эти проявления предельной сосредоточенности вызвали в воображении Лорен еще более непристойные картины, отчего ей захотелось надавать себе пощечин, и она заерзала на стуле. Ее сердце сильно колотилось, лежащие на коленях ладони стали скользкими от пота, острые ногти оставили следы на коже, впившись в нее.

Внезапно взмокли у нее не только ладони.

В столовой стало на несколько градусов теплее, лампочки разгорелись так ярко, что Лорен могла поклясться, что они сейчас лопнут.

Когда глаза Дарьена внезапно открылись, в их устремленном на Лорен взгляде было что-то дикое и свирепое. По спине Лорен пробежал трепет, она с силой сжала ноги под столом. Низ живота наливался жаром, кружилась голова.

Спустя мгновение чернота в его глазах потускнела, радужки приобрели прежний оттенок – необычный, голубовато-стальной.

Лорен потупилась, рассматривая какое-то пятнышко на своем левом запястье. Насколько было известно, способностью читать мысли никто не обладал, но ее не покидало пугающее ощущение, что Дарьен знает, почему ее лицо стало красным, как помидор.

А когда она отважилась снова взглянуть на него и увидела, как чернота снова залила его глаза, то вдруг вспомнила, что после душа не надела талисман. Из-за ее рассеянности своим восприятием провидца он улавливал, как ее тело реагирует на него – по выдающим ее цветам ауры. По цветам, которые сообщали все, что ему следовало знать о похоти, пробивающейся сквозь ее предательское тело подобно стихии, и о грязных мыслях, которые она была не в состоянии подчинить себе даже под его взглядом.

Она попыталась сглотнуть, но звук получился слишком гулким, будто она ахнула. И это пульсирующее тепло в слиянии бедер…

Когда Дарьен заговорил, его голос прозвучал низко, хрипловато и так обольстительно, что ей показалось, будто плавятся все кости в ее теле.

– Может, все-таки соблаговолишь объяснить, почему тебе вдруг захотелось снять с себя трусы?

Его глаза теперь были дикими не от Взора, дикими настолько, что все ее тело вспыхнуло как в огне. Дикими настолько, что пульсация между ее бедер резко усилилась, а она и не подозревала, что такое возможно.

Она попыталась ответить, но язык не слушался ее.

Однако она могла бы поклясться, что чувствует, как нечто, – его магия – дотянулось до ее разума и осторожно гладит его. В его горящем взгляде, устремленном на нее, приглашение читалось ясно как день, ноющее тепло у нее внутри продолжало нарастать и в ответ на это поглаживание магии ощущалось все глубже. Сильнее. Как будто он мог одним своим шестым чувством соблазнить ее и подарить облегчение.

– Тебе ведь нравится, да? – Голос Дарьена звучал низко, чуть зловеще и адски сексуально.

– Нет, – соврала она и сглотнула, сдерживая всхлип, нарастающий в горле. Ее нутро трепетало, губы приоткрылись, и когда он сосредоточил хищный взгляд на ее губах, она обнаружила, что не может сделать вдох, даже пошевелиться, не рискуя взорваться.

Возможно ли такое? Неужели его магия и правда способна так воздействовать на нее даже без физических прикосновений?

Его магия будто слегка отстранилась.

– Хочешь, чтобы я остановился?

– Нет, – слово сорвалось с языка, прежде чем она успела подумать.

Нет, она не желала останавливать Дарьена. Но она разрывалась: между жгучим желанием предложить ему испробовать всю его магию до последнего и пониманием, что это окончательно осложнит ее и без того запутанную жизнь.

Самая плутовская улыбка, какую она когда-либо видела на мужском лице, порхнула по губам Дарьена.

– Так я и думал.

Лорен промолчала, но с нарастанием его магии ее дыхание участилось. Потребность в высвобождении была так остра, что все плыло перед глазами. Но…

То, чем они занимались, было неправильно по множеству причин, поэтому Лорен скрестила ноги, мышцы которых чуть вздрагивали в предвкушении экстаза, и сжала их изо всех сил. Почувствовав ее решимость, ее безмолвный ответ на заданный вопрос, Дарьен отключил Взор, и его магия растаяла, как туман в лучах солнца. Но хотя он больше не сканировал ее ауру, она понимала: он увидел достаточно и, скорее всего, все еще может видеть, о чем она думает, какие грязные сцены разыгрываются в ее воображении.

Сцены, главным действующим лицом которых был он сам.

– Вот уж не думал, что ты такая испорченная девчонка, Лорен Калла, – поддразнивая ее, он почти мурлыкал.

Помоги ей Алая Звезда.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – с запинкой отозвалась она.

Это была ложь. Явная ложь, потому что пульсация в ее теле не прекращалась и соски твердыми бусинами просматривались под рубашкой.

И… она хотела, чтобы он сделал это снова, чтобы коснулся ее своей магией и на этот раз ласкал не останавливаясь, пока она не кончит.

– А по-моему, ты прекрасно понимаешь, о чем речь.

– Твои намеки ужасно неприличные, – возмутилась она.

– Видимо, как и твои мысли, – греховная улыбка придала особенный оттенок его словам. Лорен почти не осмеливалась взглянуть на него.

Пытаясь не запинаться на каждом слове, она проговорила:

– Извини, если от этого сдуется твое непомерное самолюбие, но желания заниматься с тобой любовью у меня ноль целых и ноль десятых.

Уголки его рта – растянутые в треклятой, отвлекающей ее улыбке, – насмешливо дрогнули, на щеке возникла ямочка.

Лорен заморгала и настороженно выпрямилась.

– Я сказала что-то смешное?

– То, как ты выбрала слова… забавно.

– Если бы ты не назвал это «заниматься любовью», то как тогда? – спросила Лорен.

– «Трахаться», – на его губах снова мелькнула плутовская улыбка. – Я сказал бы, что трахаюсь, мисс Лорен.

Она покраснела еще сильнее. Жар распространился по телу до пальцев ног, словно она перегрелась на солнце.

Почему она настолько наивна? Почему?

Теперь он открыто ухмылялся.

– Сама напросилась, золотце.

Лорен прокашлялась и стала теребить завязки на поясе пижамных шортов.

– А можно поговорить о чем-нибудь другом?

– Например, о том, какая ты скромница, если вздрагиваешь каждый раз, когда я говорю «трахаться»?

Она и правда вздрагивала. Впрочем, она сомневалась, что быть неопытной – то же самое, что быть скромницей, но не желала, чтобы он знал о ней такие подробности.

Когда она рискнула снова посмотреть на Дарьена, его глаза были темными, но не от Взора, а по какой-то другой причине. Нечто такое, от чего она снова начала таять, было во взгляде, обращенном на ее губы и грудь, на которой он задержался так, что стало ясно: мысленно он раздевает ее.

Лорен отдала бы что угодно, лишь бы знать, о чем он думает.

– Мне неприятно, – заявила она, когда поняла, что дольше не выдержит его пристальный взгляд. Если он и дальше будет так на нее пялиться, она бросится к нему через стол и в итоге… Как он сказал?

Ах да: «трахаться». В итоге она трахнет его.

– Потому что я вообще не из приятных, – шелковистым голосом откликнулся он. Кажется, он заметил, как нервно она теребит завязки, и не зная точно, почему, неожиданно мягким тоном продолжал: – Успокойся, Лорен. Я просто дразню тебя. Честное слово, я тебя не укушу – конечно, если ты сама не попросишь.

– Никакого удовольствия это мне не доставит, хотя, судя по твоим словам, я от много отказываюсь.

Боги, что она несет?

– В моем исполнении что угодно доставляет удовольствие.

– А это уже наглость.

Дарьен рассмеялся. Его смех был звучный и низкий, и Лорен поняла, что он ей нравится. Пожалуй, даже слишком.

– Называй это как хочешь, но я знаю, что кое в чем я хорош. И очень-очень щедр, Лорен Калла, – ее имя он произнес так, что вожделение потекло вниз по ее спине каплями горячего меда.

– Как будто я собираюсь проверять.

– Тогда бы тебе повезло, – протянул он и приподнял бровь. – А тебе в последнее время везло нечасто.

– Хватит! – Лорен бросила завязки пижамы и с непроницаемым лицом заявила: – С твоей стороны было подло так сказать.

Он не перестал улыбаться.

– Если подло, почему ты выглядишь такой довольной?

– Этот разговор я отложу на потом.

Он был прав, уличая ее в том, что она довольна происходящим: вести разговоры с таким, как он, да еще какие разговоры… Жаркая пульсация между бедер была главным свидетельством ее удовольствия – впрочем, после недавнего замечания Дарьена к нему прибавилась толика досады. С недавних пор ее действительно преследовало невезение.

Усмешка Дарьена стала еще шире, а злополучная ямочка на щеке – глубже.

– Как скажешь.

Она хотела сменить тему, пока представилась возможность, но неожиданно для себя вернулась к тому, что прозвучало раньше.

– По-моему, ты сказал неправду.

Дарьен наклонил голову, и свет блеснул в его мокрых волосах.

– Мы сейчас о чем – о моей щедрости или о том, в чем я хорош?

Вот нелепый вопрос. В том, что за закрытыми дверями он на редкость хорош, она не сомневалась: с такой внешностью ему наверняка обеспечена обширная практика с женщинами, более чем охотно соглашающимися побыть с ним в постели.

– О том, что ты не из приятных, – пояснила Лорен, продолжая подавлять доводящие до бешенства мысли. – Мне кажется, ты просто хочешь, чтобы окружающие в это верили.

Его самодовольная усмешка слегка потускнела. Ага! Пришла наконец ее очередь задавать тон в этом разговоре.

– Значит, тебе кажется неправильно, – бросил он.

– Ты носишь маску, чтобы отпугивать окружающих, но это лишь маска.

Теперь самодовольная усмешка вообще исчезла с его лица.

– Что-то я не пойму, как с секса ты перевела разговор на мои психологические проблемы.

Лорен заморгала. Он что, признался, что у него есть психологические проблемы?

Эмоции, мелькающие в его глазах, указывали, что она права, но давить на него она не стала: отчасти потому, что боялась его, а отчасти потому, что вовсе не собиралась заглядывать под его тщательно возведенный фасад. Его скрещенные на груди руки замерли, под татуировками проступили твердые мышцы.

Ясно, она задела его за живое. Хмурая гримаса выдавала то, о чем он думал: конец шутливым разговорам.

Лорен прокашлялась.

– Итак… – начала она, судорожно подыскивая выход из тупика, в который завел их разговор, крайне неловкий для обоих. – Что ты увидел?

К счастью, Дарьен, больше ничего не сказав о неожиданном повороте их разговора, ответил:

– Ни единого проклятого проблеска.

– И что это значит?

Его ответ вернул Лорен в настоящее – к тому, что было важнее всего. Жар выветрился из ее тела, как тепло улетучивается в окно, оставленное открытым на ночь.

– Значит, что ее похитители так же хороши в своем деле, как и я. Они каким-то образом замаскировали ее ауру – возможно, так же, как я скрыл твою, – он обмяк, привалившись к спинке стула, и обеими ладонями отвел волосы с лица. – Наверное, не стоило удивляться, что про талисманы знаю далеко не я один. Все лучшее навсегда не спрячешь.

– А как вообще происходит отслеживание? Может, расскажешь теперь, ведь сосредотачиваться тебе уже не надо? – Она дерзко улыбнулась.

Уголок его рта приподнялся в кривой ухмылке.

– Трудно объяснить. Точнее всего было бы сравнить это с тепловизором. Уйма разных цветов, и мне надо не только видеть их, но и знать, как распознавать разные ауры и тех, кому они принадлежат.

– Трудно было научиться?

– Поначалу у меня ничего не получалось, – признался он. – Целью большинства тренировок было узнать, как выглядят цвета, когда их видишь не открытыми, а закрытыми глазами. При температурах замерзания, при плюсовых – вплоть до ожогов. Это была разновидность пытки, по крайней мере, для меня. Приходилось учиться открывать разум и видеть что-то, не распознавая визуально. «Третьим глазом» – так это называют некоторые. Мой отец… методами обучения он пользовался кошмарными. Обычно они предполагали ванны со льдом и сауны, жар в которых не в состоянии выдержать ни один человеческий организм, – он мрачно усмехнулся, ровные белые зубы блеснули. – Хорошо еще, я быстро выздоравливаю.

Лорен с трудом сглотнула.

– Но его методы достигли цели, – она знала, что Дарьен уловит вопрос в ее словах.

Его улыбка сменилась хмурой гримасой.

– Не совсем. Объяснения, которые наконец помогли, мне дала мать, – и заметив любопытство на ее лице, он добавил: – Ребенком в трудные минуты я прибегал к ней, жалуясь, что мир слишком велик. Потом начались Всплески, моим разумом завладел Взор, от потрясения я стал на долгие часы запираться у себя в комнате, где мог только раскачиваться, сидя на полу и сжимая голову обеими руками. Существо, в которое я превращался, пугало меня, порой казалось, что мой разум не принадлежит мне. Я думал, что со мной что-то не так. Но она объяснила: что-то не так не со мной, а с остальным миром.

Лорен старалась не смотреть на татуировку у него на предплечье – лицо красивой женщины, которая, как она догадалась, приходилась ему матерью. Ее волосы развевал ветер, они сливались с облаками, окаймляющими черно-серый рисунок. За спиной женщины виднелись ангельские крылья, под ней – розы. Поразительно отчетливая, переполненная деталями татуировка выглядела как фотография. Наколки-рукава покрывали обе мускулистые руки Дарьена, и левую он, видимо, посвятил символам, связанным с его матерью.

– И как она тебе это объяснила? – спросила Лорен.

Дарьен ответил не сразу. А когда наконец заговорил, Лорен понимала: хоть он и смотрит на нее, на самом деле сейчас он не здесь, не в столовой. Нет, он в воспоминаниях.

– Мама действовала мягкими методами, – начал он. – И обладала неисчерпаемым терпением того рода, к какому я стремлюсь ежедневно. В отличие от отца она не была наделена Взором, но это вовсе не мешало ей учить меня, как им пользоваться. Понадобилось несколько месяцев, прежде чем я как следует овладел навыками чтения ауры, и это произошло лишь благодаря ей – потому что она не теряла веру в меня. А еще потому, что отказалась отдать меня отцу с его жестокими методами. Она учила меня видеть цвета не в ваннах со льдом и саунах, а с помощью снега и солнечных лучей, прохладной воды бассейна, шума ветра и дождя в лесу.

Лорен заметила, что невольно прикрыла веки, представляя себе то, о чем продолжал рассказывать Дарьен.

– Она объясняла, что зеленый – это жизнь. Зелеными были влажная трава, мох, птичий щебет в кронах деревьев. Розовый – удовольствие в самом невинном смысле этого слова. Им была нежность лепестков розы и тепло смущенного румянца, клубника, пузыри жевательной резинки и леденцы на палочке. Желтый был жизнерадостным и бодрящим, как вкус лимона. Такими были подсолнухи и мягкий пух только что вылупившегося цыпленка. Апельсиновый в точности повторял вкус фруктов, по которым назван, был отблеском костра и ощущением пустынного солнца, согревающего спину. Красный отличала сложность: он был соблазном, насилием, опасностью, гневом – даже любовью. В нем чувствовался и жар свежеприготовленного стейка, и вкус перца чили, – Дарьен помолчал, и Лорен задумалась, неужели он тоже там – в своей памяти. В сердце. – А шум океана… – продолжал он. – Шум океана был синим. Синей была тишина. Синим было умиротворение. Синим был… покой.

После паузы, длительность которой подтверждала, что он сказал все, что хотел, Лорен открыла глаза.

Дарьен смотрел на нее, сохраняя на лице загадочное выражение, которое Лорен, как ни старалась, не могла разгадать. И чем дольше она ждала, что он отведет глаза первым, тем меньше становилась вероятность, что так он и сделает.

Синим был покой, сказал он. Она не льстила себе, думая, что пристальность его взгляда объясняется цветом ее глаз. Синих, как океан, цвета, который ассоциировался у него с покоем.

Лорен прокашлялась.

– Звучит гораздо приятнее, – оценила она. – Значит, это помогло?

Слегка качнув головой – не в ответ на ее вопрос, а словно выходя из транса, – Дарьен вытащил из кармана спортивных брюк пачку сигарет.

– Помогло.

Лорен спросила шепотом:

– А что стало с ней?

Наступила тягостная пауза.

– Умерла от депрессии, когда мне было пятнадцать.

Он не смотрел на Лорен, его лицо затуманивали эмоции, которых, как знала Лорен, ей никогда не понять. Ранимость в его глазах задела ей сердце, и довольно болезненно. Когда Дарьен заговорил вновь, его слова зазвучали резко, хрипло, выдавая, чего ему стоит произносить их.

– Иногда я еще слышу ее голос… во сне и в воспоминаниях. И бывает, что только один этот голос и держит меня здесь.

Он снова тряхнул головой, словно избавляясь от непрошеных мыслей, достал сигарету, вставил ее между губ и закурил. Щелкнула крышка металлической зажигалки.

Вместо запаха табака Лорен уловила слабый аромат свечей на именинном торте. А когда прищурилась, то заметила мерцание магии, сдерживающей дым так, что он витал только возле Дарьена и не распространялся в ее сторону. Возможно, он делал это по привычке, но от этого жеста внимания, каким бы незначительным он ни был, у Лорен потеплело внутри.

– Тебя разве не беспокоит Иссушение?

Если он ежедневно тратил столько магии, у него наверняка время от времени возникали мысли о болезни с вероятным смертельным исходом.

– Да меня вообще мало что беспокоит, новенькая.

Она начинала понимать это. Он сделал еще одну длинную затяжку, а Лорен тем временем старалась смотреть куда угодно, только не на его губы.

Она снова затеребила завязки пояса.

– Что будем делать дальше?

– Играть втемную.

Им предстояло искать ответы другим путем. И Лорен предчувствовала, что эти поиски потребуют большой работы.

* * *

– Ну-у-у, так Дарьен Кассель в самом деле такой крутой, как о нем говорят?

Сидя напротив Даллас в переполненном зале столовой академии, Лорен потянулась через стол и похлопала ее по руке, покрытой веснушками.

– Ты что, серьезно, Дал? – возмутилась она, с трудом сдерживая улыбку. – А другого вопроса у тебя не нашлось – после всего, что я тебе только что рассказала?

Даллас перебросила косу через плечо.

– Просто спросила, – она цокнула языком и с любопытством, пляшущим в глазах, уточнила: – Так насчет него – это правда?

Лорен закатила глаза.

– Похоже на то.

Она знала, что Даллас заметит румянец, от которого потеплели щеки.

Ей до сих пор не верилось, что Дарьен раскусил ее прошлой ночью! Уже в постели она продолжала думать о том, как он пожирал ее глазами, обнаружив, какие непристойности она рисует в воображении. Хоть она и не желала в этом признаваться, заснуть было непросто – особенно зная, что его комната совсем рядом, по соседству с ней. И особенно после того, как он пригласил ее убедиться, насколько щедрым он умеет быть. Да, она была неопытна, но это не значило, что ей недостает фантазии. Вдобавок она наслушалась от Даллас рассказов о том, что может предложить мужчина, если ему известно, как обращаться с женщиной. И не требовалось особой проницательности, чтобы сообразить, что уж Дарьену это наверняка известно.

– Может, все-таки вернемся к вещам поважнее – к примеру, ну, не знаю… сколько народу хочет меня прикончить?

– Прости. Ты ведь знаешь, у меня привычка справляться со стрессом при помощи юмора.

– Да ничего, – Лорен протянула ей руку.

Даллас переплела ее пальцы со своими.

– Думаешь, Дьяволы отследят Сабрину и выяснят, где ее держат?

Лорен наматывала на палец золотистую прядь.

– Дарьен прошлой ночью пытался отследить ее на расстоянии, но сказал, что похитители как-то скрыли, где она находится. Может быть, так же, как Дарьен спрятал меня, – она коснулась талисмана у себя на шее, подвеска блеснула в свете люстр. У Лорен перехватило горло. – Страшно подумать, как давно она пропала, Дал. А ведь говорят, чтобы найти пропавшего живым, особенно важны первые три дня.

Возможно, их единственное преимущество – знание, что мракоумертвителям была нужна не Сабрина, а Лорен.

Даллас подавила вздох.

– Не хочется думать, что блюстители закона делают далеко не все, что в их силах!

На ее кошачьи глаза навернулись слезы.

Украдкой оглядевшись по сторонам в переполненном зале, Лорен зашептала:

– Мне кажется, нам надо побывать в том запрещенном корпусе.

Даллас нахмурилась.

– Там же силовое поле, Лор. Оно наверняка сожжет нас живьем.

– Я готова рискнуть, – ради Сабрины. – Лорен была готова на все, чтобы вернуть подругу, даже на то, что ее кости изжарятся в огне защитных чар. – Но без тебя мне не справиться.

– А если мы ничего не найдем?

– Тогда, по крайней мере, будем знать, что попытались, – она помолчала. – Чего ты боишься, Дал? Ты что, не считаешь, что туда стоит заглянуть?

Даллас выпрямилась.

– Ничего я не боюсь.

– Так помоги мне.

– Я подумаю. – Где-то наверху прозвучал звонок. Заметив, каким удрученным стало лицо Лорен, Даллас добавила: – Мы найдем Сабрину живой. Я точно знаю.

* * *

Директор Ангелтинской академии, проводивший их третий урок, разговорился, что случалось редко.

Ивадор Лэнгдон был одним из самых могущественных варлоков города. Два века он жил один, потом влюбился в смертную женщину. Через шесть месяцев после того, как они поженились, она родила ему дочку-полуведьму.

Теперь этой девочке было шестнадцать лет. Попав прошлым летом в страшную автомобильную аварию, она осталась парализованной. И хотя Лорен видела тень страданий на его пепельно-сером, совсем еще не старом лице, урок в ее классе он вел с прежней страстной увлеченностью, благодаря которой стал любимым преподавателем у множества учеников.

Но сегодняшняя лекция была необычной. Лорен поначалу не знала, как отнестись к тому, что директор решил выразить свое отношение к человеческой жизни.

– Продолжительность жизни человека, – вещал директор Лэнгдон, в развевающейся академической мантии вышагивая по проходу между ярусами скамей, – не более чем мгновение в вечности вселенной. Песчинка на песчаном пляже.

Другими словами, эта жизнь незначительна. Жалка. Лишь крапинка в грандиозной картине мироздания.

В классе захихикали. Лорен сжалась на своем месте, гадая, зачем директору понадобилось так пренебрежительно отзываться о людях, если он не только женился на смертной, но и произвел на свет смертную дочь. Сидящая рядом Дал предостерегающе поглядывала на задиристых варлоков и ведьм, демонстративно уставившихся на Лорен.

А директор заметно смягчившимся голосом продолжал:

– И вместе с тем это самые удивительные существа из всех, когда-либо населявших Терру.

Смешки прекратились. По классу пробежали шепотки растерянности и недовольства.

Лорен вскинула подбородок.

– Как можно после такого вступления, – послышался голос откуда-то с задних рядов, – заявлять, что они – самые удивительные?

– Все потому, что их жизнь мимолетна, – объяснил директор. Он стоял в луче пыльного света, высвечивающем серебро в его волосах, яркое, как кольца вокруг его зрачков. – И они, понимая это, преуспевают в том, что не под силу никому из бессмертных: живут с сознанием, что каждый день может стать для них последним. Потому и живут они яростно. Выказывая больше решительности и целеустремленности за свою сотню лет, чем любой из бессмертных выкажет за тысячу.

В аудитории стало так тихо, что было слышно, как гудят лампы над головой.

– При всем уважении, директор, – заговорила Лорен, подняв руку. Он устремил на нее взгляд, и вскоре все студенты смотрели на нее, – но я, сама будучи человеком, не могу с вами согласиться. Яростнее всех, кого я знаю, живут бессмертные. Я убеждена: понимание, что тебя так просто не убьешь, придает отвагу. В них есть уверенность, которой не может быть у людей.

– Но уверенность ли это, Лорен? – мягко возразил он. – Или самонадеянность? – Он помолчал, ожидая, когда до слушателей дойдет смысл его слов. – Скорее, я бы назвал это ложным чувством безопасности. Да, большинство бессмертных отважны и уверены в себе. Но это потому, что никто из них никогда не сталкивался с непосредственной угрозой реальной и легко возможной смерти.

На это Лорен было нечего ответить – как и остальным студентам.

Остаток учебного дня прошел как в тумане, Лорен не переставала размышлять над словами директора.

Направляясь к Дому Соли после последнего урока, она задалась вопросом, неужели людям удается хорошо жить лишь потому, что их дни сочтены. И потому, что они знают: после того, как счет этих дней подойдет к концу, им уже больше никогда не вернуться сюда.