День двенадцатый. Воскресенье

– В моей, – спокойно ответил Томас.

Причем голосом именно Томаса, то есть своей личины. Отведя взгляд от двери, я увидела, что рядом снова сидит простой деревенский парень с примесью орочьей крови. Когда именно он снова надел личину, да и полог тишины отключил, я не заметила. Но и не удивилась – все знали о невероятной скорости перевертышей.

– Я должен в этом убедиться лично, – настаивал гном.

– Моня? – попросил Томас, и барсук понятливо метнулся к двери и открыл замок.

Вошедший комендант окинул цепким взглядом открывшуюся картину – я, полулежащая в подушках, изображая бледную немочь, вся облепленная зверьем. Причем, укрывавшее меня до подмышек покрывало не скрывало того, что на мне – форменная рубашка, застегнутая почти под горло. И сидящий рядом Томас, с тарелкой и ложкой в руках.

Оглядев нас, гном хмыкнул, покивал своим мыслям и сообщил:

– Мне пришло распоряжение от ректора – разрешение вам двоим ночевать в одном помещении, на основании того, что студент Иветтомассор должен присматривать за своей невестой, студенткой Риони, поскольку эта героиня спасла сегодня пять жизней, получив при этом тяжелейшее истощение. Что ж, доказательства налицо. Точнее, на лице. Ладно, набирайся сил, девочка. Иветтомассор, если будешь ночевать в комнате у студентки Риони, уборную посещай все же в мужском крыле.

Он закрыл дверь, потом вновь открыл, засунув внутрь лишь голову:

– И поздравляю с помолвкой, детки, совет да любовь. С первого взгляда на вас было понятно, что к этому идет, – и исчез окончательно.

– Надо же, даже он заметил! – сокрушенно покачал головой Томас. – Хотя и не догадывался, кто я такой. А я…

– Ректор ему сказал, что мы… помолвлены? – ошеломленно выдохнула я.

– Я же говорил – он славный дядька. И не обращай внимания на его недовольное ворчание.

– Да-да, я помню, это у вас игра такая, – покивала я, все еще пытаясь осознать услышанное. – Но мы же…

– Должен же был Фил как-то объяснить твое нахождение в моей комнате, а это – один из легальных способов разнополым студентам ночевать вместе.

– А, то есть, это тоже игра? – догадалась я.

– Риони, ты сегодня на удивление плохо соображаешь! – возмутился Клещ. – Вы – половинки, и все равно поженитесь. Ректор никого не обманывал, просто поспешил.

– Но… мне нельзя! – воскликнула я, скорее машинально, то, что знала всю свою жизнь.

– Что нельзя? – растерялся Томас.

– Замуж нельзя.

– Почему? – Брови мужчины взлетели так, что скрылись за черными локонами челки.

– Мне нельзя иметь детей… – буркнула я, отворачиваясь к стене, чтобы не видеть разочарования на любимом лице. Да, уже давно любимом, что от себя-то скрывать?

– Ты больна? – встревожился Томас, но тут же, судя по голосу, расслабился, тревога сменилась озабоченностью. – Ничего страшного, вылечим. Кровь гаргулий лечит все. Только почему ты молчала? Если раньше не было денег на целителей, то здесь-то, в академии, лечение студентов бесплатное. Так, прямо сейчас идем к целителям, пусть ставят диагноз, потом к Рэнди… Нет, лучше к Дэну, пусть крови нацедит. Давай, одевайся, хотя нет, не надо, я тебя и так донесу…

Оглянувшись, я в изумлении смотрела, как Томас заметался по комнате, то хватая мой мундир, то снова его откладывая и пытаясь меня завернуть в покрывало как куколку бабочки. Наконец, очнулась.

– Не надо к целителям, я здорова. И могу детей иметь. Ну, наверное, могу, я не проверяла. Мне просто нельзя!

– Почему? – Перестав заматывать покрывалом мои ноги, Томас снова удивленно на меня посмотрел.

– У меня темная магия! – Он что, не понимает? – А если мой ребенок ее унаследует? Ему тоже все детство в лесу прятаться? А потом всю жизнь трястись, боясь себя выдать, как я сегодня?

– Так… – Томас размотал мои ноги, аккуратно расправил покрывало, уселся обратно на стул и взял отставленную тарелку. – Не с того я свой рассказ начал. Исправляюсь. Итак… открывай ротик, вот умничка! Вот сегодня про твою магию узнали, и что? Тебя казнили?

Я попыталась ответить, но получила в приоткрытый рот ложку супа, поэтому просто помотала головой.

– Во-от! Ты кушай-кушай, пока не остыло, говорить я буду. Ребята, а вы не прячьтесь, забирайтесь обратно на кровать, – это он зверям, которые во время его бурной деятельности по заматыванию меня в покрывало, предпочли спрыгнуть на пол. Кроме Ноппи, которая спокойно дрыхла на своей подушечке.

– Значит, так. Всех обладателей темной магии, именуемых мракобесами, казнили, тут ты права. А почему? Глотай-глотай, вопрос риторический, твоего ответа не требует. Так вот для того, чтобы эту самую дополнительную магию получить, мракобесы заключили сделку с дьяволом. Прости, это фольклорное выражение моего мира, но оно очень близко к сути. В общем, в обмен на эту самую магию они поставляли иномирной сущности – не из моего мира, из другого, нам неизвестного, – жертвы. Жизни разумных существ. То есть каждый из получивших магию, либо убивал этих несчастных своими руками, либо же заманивал на жертвоприношение.

Я вновь попыталась что-то сказать, но вновь была остановлена ложкой с супом.

– Да-да, как твоя мама, которая сама не убивала, но… В общем, кровь была на руках у каждого получившего темную магию. Настоящая или условная – но у всех. Кроме тебя.

Я смотрела на Томаса зачарованно, машинально открывая рот и глотая суп, пытаясь осмыслить то, о чем прежде никогда не задумывалась – казнили не за саму темную магию, а лишь за преступный способ ее получения. Вот почему меня помиловали – не за что меня было наказывать. На моих руках крови нет!

– Все верно, – глядя в мои широко распахнувшиеся от озарения глаза, кивнул Томас. – И если наши дети унаследуют от тебя эту магию – они тоже не будут в этом виноваты.

– Но… это же магия уничтожения! С ее помощью можно убить, – придержав очередную ложку, выдала я последний аргумент. – А значит, плохая магия, неправильная. Запрещенная!

– Думаешь, с помощью огня нельзя убить, разрушить или уничтожить? Или вода абсолютно безопасна? А телекинез? Или воздух?

– А воздух-то чем опасен? – удивился Моня, который тоже залез на кровать и сейчас внимал словам Томаса вместе с остальной нечистью.

– Ураган – весьма разрушительная сила, – напомнил Томас очевидное, и мы дружно кивнули. – Так же, воздухом при желании можно наполнить легкие противника и не позволять им двигаться – и он задохнется. Это все, конечно, запрещено, как и любое убийство или прочее причинение вреда здоровью, но в теории-то возможно.

– Ага, – кивнул Клещ. – То есть дело не в магии, а в ее применении?

– Верно. Вспомни, Риони, что ты сама с помощью своей магии делала. Облегчала свой быт и защищалась. Не нападала. В твоих руках темная магия не была агрессивной. Как и любая другая. Это как нож, которым можно убить, а можно просто нарезать хлеб. Именно поэтому всех, в ком проснулась магия, обучают в академиях – и учат не только как пользоваться магией, но и как с ее помощью не навредить. Учат ответственности!

Томас отставил в сторону пустую тарелку, заглянул в остальные, а я смотрела на него и пыталась уложить в голове новое открытие – мне можно иметь детей. Потому что, даже если они унаследуют мою магию – это ничем им не грозит.

Было сложно. Все, во что я верила столько лет – почти всю свою сознательную жизнь, – оказывалось ошибочным. Причем, не успевала я осознать что-то одно – как тут же узнавала что-то новое, тоже требующее осмысление. Я не успевала! Просто не успевала. Столько всего!

И каким-то чудом Томас это понял. Повернувшись ко мне с выбранной тарелкой, он сочувственно покачал головой.

– Слишком много всего и сразу? – Я молча кивнула. – Да, так бывает. В нашей семье подобное не редкость, при паре таких случаев я даже сам присутствовал. Знаешь, в чем-то тебе даже легче – ты знаешь о существовании бессмертных в целом и перевертышей в частности. А представляешь, каково приходилось нашим избранницам из немагического мира, когда рассказывали, в какую семью им предстоит войти?

Я представила и посочувствовала незнакомым мне девушкам. Может, мне и правда проще? Хотя, они, наверное, не ждали всю жизнь разоблачения и казни, не верили, что семья и дети для них – табу, два их друга не превращались в одного. И это не говоря о том, что сегодня я могла просто погибнуть под завалом!

– Все будет хорошо. – Томас погладил меня костяшками пальцев по щеке, а после нежно поцеловал в лоб. – Сейчас всего слишком много, но постепенно ты все осознаешь, во всем разберешься, ну и… Доберемся до самого главного, – он улыбнулся своей чудесной кривоватой улыбкой. – А пока тебе нужно набираться сил, а значит, кушать и спать. Открывай ротик!

– А ты расскажешь мне еще о себе? – попросила я, прежде чем, не глядя, проглотить то, что было поднесено к моему рту. Картофельное пюре с подливкой и кусочками жареной курочки – вкуснятина. Чуть теплое, но это неважно. Я подумала, что Томас прав – все, на меня свалившееся, лучше осмысливать постепенно, а не разом, поэтому решила сменить тему и задала давно интересовавший меня вопрос: – Сколько тебе лет?

– Сто тридцать девять, – тут же ответил он. – Для перевертыша это практически юность. Мы медленно взрослеем, на один год за три, лет до пятидесяти оставаясь детьми физически, а до перерождения – у меня оно произошло в восемьдесят девять, – фактически. И неважно, что выглядел я к тому времени… да вот как сейчас, взрослым и очень большим мужчиной, неважно, что получил к тому времени три высших образования и построил успешную карьеру. До перерождения перевертыши смертны и уязвимы, как люди, потому – дети, без вариантов. И отношение к ним в семье именно такое.

– Поэтому меня спросили, на сколько лет я выглядела, попав в приют?

– Да. Мы привыкли, что возраст – просто число, важно лишь физическое состояние. Ты была ребенком, требующим заботы и не способным себя обеспечить. Будь у тебя в то время родитель или опекун, за твои преступления отвечал бы он. Но уж точно не ты.

– Меня поэтому не наказали, да? За воровство.

– И поэтому тоже. То, что ты – моя половинка, сыграло свою роль. Половинка для нас – величайшая драгоценность, которую оберегают всей семьей. Никому и в голову не пришло бы как-то тебя обидеть. Но даже без этого наказывать тебя было просто не за что. Осознай это раз и навсегда – теперь ты в полной безопасности, под защитой всей огромной семьи бессмертных, всех трех рас. И больше никогда и ничего не бойся.

Я осознала и… расплакалась. Не вслух, просто слезы потекли, при этом я продолжала глотать все, подносимое к моему рту – голод проснулся нешуточный и супом не утолился абсолютно. Я ела и роняла слезы, одно другому не мешало.

– Это хорошие слезы, от облегчения, – пояснила всем Лапка, прибежав на мое плечо и гладя меня по щеке. – Всю жизнь прожить в страхе – это очень тяжкая ноша.

– Теперь все будет хорошо, – улыбнулся мне Томас. – Впереди полная безопасность, большая любящая семья…

– И много-много еды! – подхватил Моня.

Я не удержалась и рассмеялась. Настроение прыгало, словно играющий Клещ в детстве, меня качало от слез к веселью и обратно. Я понимала, что это последствия магического истощения и всего, что на меня сегодня свалилось, и очень надеялась, что к утру все наладится, и я снова смогу контролировать себя и свое настроение.

Томас тоже рассмеялся, потом махнул рукой на стол с тарелками:

– Налетай. Для Риони я принесу теплое, а тут все ваше.

И Моня налетел. И Клещ с Лапкой. Лишь Ноппи продолжала спать, да Томас остался на своем месте, скармливая мне картошку.

– Итак, на чем я остановился?

– А ты не голодный? – не удержалась я от вопроса.

– Я о себе позабочусь, не волнуйся, столовая открыта круглосуточно. Я большой и крепкий, а ты маленькая и истощенная, так что кушай. У меня еще полночи впереди, перевертыши мало спят.

– Это очень странно, – Лапка подняла голову от тарелки, – кошки обычно только и делают, что спят, – и указала на Ноппи.

– Мы в обороте лишь выглядим как огромные кошки, но это лишь… доспехи. Кошачьих повадок мы при этом не приобретаем – еще одно наше отличие от оборотней. Поэтому не переживай за меня, Риони, пока ты будешь спать, я наемся досыта и сверх того. А сейчас принесу тебе еще что-нибудь. Подожди минутку.

Он отставил тарелку и исчез. Действительно на минутку. Вернулся со стопкой книг и с огромной – в столовой я таких не видела, – миской с котлетами.

– Вот! Это тебе – ну и мне немножко, ты столько, к сожалению, не съешь, – от Рэнди и Лили. То есть от Габриель, но я привык к имени Лили, большую часть жизни ее именно так звали, это попав сюда, она назвалась вторым именем. В общем, от Лили книги – она не знала, какие ты взяла в библиотеке, дала все, что есть, лишнее верну. А от Рэнди – ее фирменные котлетки.

– Которых она обещала тебя лишить? – улыбнулась я, вспомнив переговоры по амулету во дворце. – И которые ты сам умеешь готовить?

– Да-да, они самые! И да, готовить умею, но у Рэнди все равно вкуснее выходят. У гаргулий нет магии – только дар зеркальщика и целебная кровь, что тоже немало, – но у меня огромное подозрение, что кое-какой магией она все же обладает. Во всяком случае, в ее волшебные котлетки влюблены все мои родственники. Сейчас и ты влюбишься, гарантирую.

Влюбилась, да. И правда, можно заподозрить Рэнди в кулинарной магии. Котлетками я наконец-то утолила голод и согласилась на пирожное просто потому, что захотелось сладенького – оказалось, что Томас уже успел вновь наполнить «волшебный ящик» под завязку, когда его перехватили родственницы с дарами. Он очень радовался моему аппетиту, повторяя, что раз хочется есть, значит, я поправляюсь, и развлекал меня рассказами о своей жизни в ином мире, в основном о детстве и семье.

– Ты сказал, что построил успешную карьеру, – доедая второе пирожное и понимая, что все, больше не смогу, иначе лопну, напомнила я. – А кем ты работаешь?

Я уже поняла, что, хотя бессмертные очень богаты – как наши, местные, так и иномирная ветвь, – но предпочитают чем-то заниматься, каким-нибудь любимым делом. Если бы я была бессмертной – тоже не смогла бы вечно бездельничать.

Ой, но если я половинка Томаса – то тоже стану бессмертной! Нет, сейчас я об этом думать не буду, а то снова или разрыдаюсь, или глупо хихикать начну, а потом все равно разрыдаюсь. Завтра, все завтра! Лучше рассказ Томаса послушаю – это так интересно.

– Я режиссер, – ответил он на мой вопрос. – А заодно и продюсер, иногда оператора подменяю – с этого я, собственно, и начинал.

А потом последовал рассказ, что означают эти три иномирных слова, Ноппи помогала. Спустя недолгое время я начала отчаянно зевать, была отнесена в уборную и оставлена там под присмотром Лапки – мало ли, вдруг упаду, хотя чувствовала я себя заметно лучше. А после того как умылась и переоделась, была уложена обратно в кровать, где вскоре и уснула под негромкий рассказ Томаса о съемках его первого, тогда еще документального фильма о животных.

* * *

Не помню, что мне снилось, но проснулась я с улыбкой на губах и чувством счастья в сердце. Было хорошо, тепло и уютно – и это было ощущение не столько тела, сколько души. Открыв глаза и оглядевшись, я увидела, что так и лежу на кровати Томаса, а самого его не видно. Зато кровать кроме меня оккупировали все наши животные – Клещ привычно дрых под одеялом, прижавшись к моему боку, Лапка устроилась на подушке у моей щеки, а Моня и Ноппи свернулись в общий узелок на ее подушке.

Услышав совсем рядом ровное дыхание кого-то явно крупнее нечисти, я приподняла голову и обнаружила Томаса, сладко спящего на полу у кровати, прямо на ковре, подложив под голову выданную Ноппи казенную подстилку. Артефакт личины он снял, и я залюбовалась удивительно красивым лицом перевертыша.

Какой же он все же… Просто идеальный! Я оперлась локтем на кровать и, положив на ладонь подбородок, смотрела и смотрела, вглядываясь в каждую черточку лица этого прекрасного мужчины и медленно, но верно, осознавала, что он – мой. На самом деле мой. Словно бы за ночь в моем мозгу улеглось все, что я узнала вчера, и сейчас уже не было тех вчерашних эмоциональных качелей, лишь тихая радость.

Уже не нужно внушать себе, что Томас – в обеих своих ипостасях, – всего лишь друг. Не нужно запрещать себе влюбляться в него, не надо отгонять мечты о нем, воспоминания о том поцелуе – потому что все это было правильным. И тот поцелуй, и моя тяга к нему – кем бы он ни был, Томасом или Тобиасом. Мне хорошо было с обоими, так, как ни с кем и никогда – я подсознательно чувствовала тягу половинки к нему, единственному.

И захотелось снова испытать тот поцелуй. Каким-то шестым чувством я понимала, что Томас тоже этого хочет, но будет сдерживаться, даря мне лишь легкие, мимолетные поцелуи, опасаясь напугать, не желая форсировать – хорошее слово. И если мне хочется настоящего поцелуя, то придется дать ему это понять. Или даже самой проявить инициативу.

А я этого не умела. Совсем. Опыта у меня – только сам Томас, и больше никого. Но если вспомнить тот наш поцелуй – все отлично получилось и без всякого опыта. И теперь понятно – почему. Половинки же. Истинная пара. Так что подожду чуть-чуть, вдруг и дальше все само собой получится.

Я протянула руку и осторожно убрала упавший на лоб локон. Так хотелось провести пальцами по лицу Томаса – по точеному носу, по бровям вразлет, коснуться ямочки на подбородке и полной нижней губы, такой неуместной на этом мужественном лице и в то же время – так идеально ему подходящей. А ресницы какие! Кажется, что полщеки закрывают. Вот так смотрела бы и смотрела.

Не получилось – раздался сигнал побудки, и Томас проснулся. Открыл свои прекрасные черные глаза и широко мне улыбнулся своей чудесной, чуть кривоватой улыбкой.

– Доброе утро, моя Риони. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – улыбнулась я в ответ. – Готова идти на занятия.

– О, нет, это ты пока лежишь – такая бодрая. А вот когда встанешь… На занятия – только когда целитель разрешит, не раньше! Но то, что тебе лучше, очень меня радует. Сон и еда – лучшее и единственное лечение при физическом и магическом истощении, тут ни целительская магия, ни кровь гаргулий не поможет. Потому что это не болезнь как таковая. Иначе ты еще вчера вечером лежала бы под капельницей.

– Под чем?

– Я тебе покажу видео. Но не сейчас. – Томас встал и легонько чмокнул меня в губы. Совсем легонько, как я и предполагала. Ладно, это даже хорошо, а то я еще зубы не чистила. – Есть, конечно, пара эликсиров, которые помогают восстановить магическое истощение в короткие сроки, но это не твой случай.

– Почему? – поинтересовался Клещ, опередив меня.

– У этого эликсира не самый приятный побочный эффект – он восстанавливает магический резерв лишь на время, а спустя несколько дней наступает откат. Его применяют где-нибудь на поле боя, где пустой резерв может послужить причиной гибели из-за невозможности защититься от врага. А потом, когда, в теории, боец уже оказывается в безопасности, слабость настигает вновь, причем в троекратном размере. Здоровые мужики неделю отлеживаются. А тебе никакая опасность не грозит, поэтому рецепт простой – много есть и валяться в кроватке, и через пару дней будешь как новенькая. Помочь тебе добраться до уборной?

– Я сама! – аккуратно, чтобы не задеть Моню и Ноппи, которые продолжали спать, несмотря на звонок и на наш разговор, я встала с кровати. Стою. Не шатает – уже хорошо.

– Лапочка, будь добра, – попросил Томас, и ласка тут же спрыгнула с кровати.

– Не волнуйся, если что – позову!

Звать никого не пришлось. Я умылась и причесалась, даже ни за что не придерживаясь, стоя на ногах вполне крепко. Впрочем, к тому времени, как я вернулась в комнату, у меня было чувство, что я пробежала пару кругов вокруг стадиона вместе с парнями. Или отработала полдня на прополке.

Томас отлично понял мое состояние, хотя и я бодрилась.

– И какие тебе сейчас занятия, а? – с доброй улыбкой поинтересовался он.

– Да, рано, признаю, – согласилась, усаживаясь на кровать и печально вздыхая. – А Рэнди сегодня об ином мире рассказывать будет.

– Хмм… Просмотр видео, никаких записей и прочих телодвижений – это тебе, пожалуй, уже по силам. Что там у нас еще сегодня? Специальность – сразу нет, пока целитель не разрешит, а это не скоро. Физкультура – тут тебе освобождение недели на две положено, хотя можешь посидеть на лавочке, подышать свежим воздухом – это даже полезно. Управление потоками – туда же, к специальности, то есть мимо. На математике сидеть, писать два часа… давай, я лучше сам с тобой позанимаюсь в более щадящем режиме?

– Давай, – кивнула я, вспомнив наши с ним занятия, которые и правда мне помогали лучше, чем уроки в самой академии.

– Остается география. Там достаточно сидеть и слушать, лекцию я сам за тебя запишу, так что, если хочешь… А можно просто остаться в постельке и почитать книги Лилиан Форест? – и Томас искушающе мне улыбнулся.

– Заманчиво, – я не удержалась от ответной улыбки. – Но у меня на чтение будет минимум три урока. А прогуливать то, что я смогу высидеть, не хотелось бы. Особенно на второй неделе занятий.

– Ладно, география так география. Но, – Томас посерьезнел, – только после того, как тебя осмотрит целитель и даст добро.

– Что даст? – растерялась я.

– Разрешение, – послышалось из клубка «Ноппи плюс Моня». И я вдруг осознала, почему Ноппи приходилось так часто «переводить» мне слова Томаса – он использовал выражения своего мира. Хотя другую часть составляли слова нашего, просто мне незнакомые.

– Хорошо, – согласилась я, понимая, что он прав.

– Томас, ты идешь завтракать? – послышался из-за двери голос Аласура.

Томас протянул руку к артефакту, что-то там нажал и ответил:

– Нет, я сегодня в комнате перекушу, иди один.

И когда он снова коснулся артефакта, я не удержалась:

– А как это работает?

Мне продемонстрировали изобретение некоего Эндрю, родственника Томаса из его мира и самого сильного и талантливого артефактора обоих миров.

– Вот, смотри. У вас здесь и раньше были подобные артефакты, но они словно бы накрывали находящегося внутри звуконепроницаемым куполом, и все. Помнишь, на экзамене такие были?

– Да, помню.

– И чтобы позвать кого-то, тебе приходилось подавать сигнал кнопкой, иначе тебя не услышали бы. Ну, можно было бы записку написать или сплясать, привлекая внимание, но звуки просто не проходили бы в обе стороны. Это достаточно простые артефакты, выпускаются массово. А вот это – недавняя разработка Эндрю, существует пока лишь в нескольких экземплярах, и часть из них раздали нам – бессмертным студентам «под прикрытием».

– Под личиной, – уточнила Ноппи, выбираясь из объятий Мони, потягиваясь и широко зевая – жутковатое зрелище.

– Да, верно. И вот этот полог тишины многофункционален. Может много разного, – на этот раз он сам поправился. – Можно сделать так, чтобы не проходил вообще никакой звук, можно, чтобы только снаружи – когда там шум и гам, а хочется выспаться. Хотя, учитывая мой слух, проще закрыться, но артефакт изобретался не только для бессмертных, просто на нас его пока тестируют.

– Испытывают. – Ноппи подошла ко мне, потерлась щекой, прося ласки, получила ее и перепрыгнула на руки Томаса.

– Верно. Прости, у меня частенько вылетают более привычные словечки, но если что-то непонятно – сразу спрашивай.

– Или я подскажу, – порадовала нас Ноппи.

– Если сама сильнее не запутаешь, – оказывается, Моня тоже проснулся, но продолжал валяться на мягкой подушечке.

– Бывает. Я все же искусственный интеллект, порой меня заносит.

– Итак, продолжу, – Томас, как и я, не сдержал улыбки. – Сейчас я использую третью функцию полога – чтобы мы все слышали, а нас снаружи – никто, пока я не отключу эту функцию. А вот здесь еще есть возможность регулировать силу его воздействия, например, совсем убрать звуки снаружи или лишь приглушить их. В общем, вещь очень полезная.

– Очень, – согласилась я, разглядывая кнопочки и колесики на небольшой изящной коробочке с четверть моей ладони.

– А кушать мы сегодня будем? – поинтересовался Моня.

– Будем. Делайте заказы, сейчас принесу все что захотите, из столовой.

Ела я уже не в постели, меня выпустили из нее, потребовав клятвенных заверений, что как только почувствую слабость, тут же сообщу. Но сидеть оказалось совсем не тяжело, сытный завтрак – раза в полтора больше обычного, что очень порадовало Томаса, – придал мне сил, но в кабинет целителя я все же отправилась у него на руках.

Госпожа Глиниса, главный целитель академии, обследовала меня, сравнила показатели с данными, переданными ей госпожой Куандой, порадовала нас, что восстановление идет отлично, и что на занятия, не требующие физических и магических усилий, я ходить могу. Одобрила план Томаса по поводу физической подготовки, сказав, что свежий воздух всегда полезнее сидения в помещении. Согласилась с его доводами, что писать в тетради целый урок для меня пока будет сложно.

Потом выдала мне официальное освобождение от специальности, управления потоками и физической подготовки на неделю – Томас настаивал на двух, но они сторговались на возможности продления, – и свободное – по самочувствию – посещение общеобразовательных предметов на два дня. Договорились на очередной осмотр сегодня после уроков – и нас отпустили с миром. Причем все это время я помалкивала, как и наши зверюшки, говорил за меня Томас. И мне это почему-то очень нравилось – что кто-то за меня переживает и отстаивает мои интересы, хотя я и сама вполне могла справиться.

Как все же здорово быть чьей-то половинкой.