Эрни Вайгель стоит на пешеходном островке посреди Штреземанн-штрассе и смотрит на «Фатерланд», вернее, на его обгорелый остов. От купола осталась сеть ржавых параллелей и меридианов в окружении покалеченных скульптур. Гордые буквы до сих пор держатся. Ещё никогда патриотическое название не шло этому дворцу развлечений так, как теперь, в его нынешнем состоянии.

По Эберт-штрассе, которая наконец-то перестала называться Герман-Геринг-штрассе, проходит граница между советским и британским сектора-ми. Эрни идёт мимо вырубленного Тиргартена, где теперь выращивают картошку. Бранденбургские ворота, руины Рейхстага, кое-как восстановленный мост Кронпринца. На том берегу большим кровавым сгустком выделяется краснокирпичный городок Шарите.

При входе в больничный коридор Эрни придерживает дверь для сестры, выкатывающей одноногого молодого человека в инвалидном кресле. «Как же тебя угораздило? Через три года после конца войны!» — думает Эрни. Да мало ли как. Может быть, завалы разбирал. Теперь, наверное, переживает, что девушка его бросит. Или уже бросила. Вялые руки молодого человека натягивают край рубашки на уже почти зажившую культю. Это нежное замедленное движение делает его похожим на маленькую девочку, застенчиво теребящую подол. Вокруг глаз тёмные круги. По-военному коротко стриженная и гладко причёсанная голова склонена набок. Видимо, парень глотает какие-то таблетки, затуманивающие сознание. Светлые волосы, карие глаза с фиолетовым отливом… Как там Харри Оппнер в своей Колумбии?

Время посещения уже началось. Большая палата наполнена приглушёнными голосами. Лицо Ха-Йо за последние годы немного оплыло, став похожим на морду грустного кота с заметно поредевшей шерстью и мудрыми синими глазами. Под правым с внешней стороны проступила изломанная жилка.

В прошлый раз Эрни пообещала Ха-Йо, что «в случае чего» они с матерью возьмут его Герди к себе. Он, конечно, не решился бы попросить, понимая, насколько это непросто: семья из трёх человек, где у одного карточка служащего, а у двух других, пенсионерки и ребёнка, — так называемые «кладбищенские». Эрни предложила сама. Дескать, ничего: если войну пережили, то уж и это как-нибудь. Она понадеялась, что теперь Ха-Йо будет меньше беспокоиться за дочь и скорее поправится. Больше они об этом «в случае чего» не говорят. Нет никакой необходимости объяснять ему, что он должен очень постараться выздороветь.

Сейчас он широко улыбается, и его редкозубая улыбка по-прежнему неотразима. Эрни принесла ему несколько умеренно лёгких книг и «Братец, не сердись». Кубик и фишки четырёх цветов нашла у матери, а поле сделала сама: начертила кружочки на куске картона, свободное пространство разрисовала домиками и человечками.

Эрни выходит из Шарите, но её ещё долго не покидает ощущение, что она находится в больнице. Строго говоря, оно не покидает её почти никогда. Вот уже три года всё вокруг кажется огромным лазаретом, где в одной палате агония, в другой обнадёживающий покой, в третьей покой безнадёжный. Выздоравливающее соседствует с обречённым и с только что родившимся. Иногда во всём этом видится торжественная просветлённая скорбь — продукт очищающего страдания и сострадания. Но это довольно редко. Гораздо чаще нищета и разруха вызывают отвращение и тупое отчаяние, приводящее к бессилию.

В том, что осталась от Малого Тиргартена, уцелела никогда не нравившаяся Эрни скульптура из ракушечника: пухленький ангелоподобный мальчик обнимает пухленькую ангелоподобную девочку, а та кокетливо жмётся. Кто из них кто, понятно только по тому, чья поза выражает мужественную настойчивость, а чья — женственную скромность. Даже сзади дети стыдливо прикрыты двумя зайчиками. «Какая пошлятина! — подумала Эрни лет двадцать назад, когда увидела эту скульптуру впервые. — Или тресни его, или обними в ответ. Так нет же. Ей как будто бы кто-то уже сказал: „Не показывай, что тоже этого хочешь, а то он не женится“. Изобразить маленького ребёнка такой вульгарной ломакой — вот уж действительно развращение младенчества. Если не сказать святотатство». Эрни по-прежнему не разделяет обывательских вкусов начала века, и всё-таки ей немного жаль, что у девочки отбиты ступни. Хотя многим девочкам из плоти и крови досталось ещё сильнее. И мальчикам тоже.

Ворона, сидя на низкой ветке, изогнулась кольцом и методично чистит перья хвоста, пропуская каждое через клюв. Одно за другим, одно за другим и сначала — по второму кругу. «Правильно. — Эрни слегка улыбается. — Жратвы у тебя, наверное, тоже маловато, а следить за собой всё-таки надо». Если бы отлить эту ворону в бронзе, могла бы получиться изящная вещица. Какой-нибудь держатель для карандашей. Изящные вещицы… Будет ли Эрни когда-нибудь снова покупать их или до конца жизни только продавать то, что ещё не обменяно на продукты?

Ворона издаёт хриплый властный крик. Невидимый самец отвечает ей нежным слитным щёлканьем. Как будто кто-то перекатывает в руке разноцветные стеклянные шарики. У животных весна.

— Эрни?

Она оборачивается на знакомый голос. Внутренности на секунду немеют — одновременно и радостно, и тоскливо. Узнать Вилли Кернера нетрудно, но нет нужды говорить, что он уже не похож на лоснящееся животное.

— Хорошо выглядишь, — врёт Вилли.

Эрни улыбается. Он тоже. С минуту они идут рядом, оттягивая начало расспросов. Потом Вилли осторожно приступает:

— Ну как ты? Живёшь по-прежнему здесь, в Берлине?

— Нет, с матерью в Пархиме.

Короткая пауза. Эрни немного неловко, что она сто лет не наведывалась к Кернерам. Когда они с Мальвиной в последний раз виделись, ни от Вилли, ни от Мартина не было вестей. Потом Эрни не раз собиралась зайти, но так и не решилась. Она даже до сих пор не знает, уцелел ли их дом. Под разны-ми предлогами обходит стороной то место, где он, может быть, по-прежнему стоит. А может, и нет.

— Я так рада, что ты вернулся, Вилли! Как родители? Как мальчики?

— Родители постарели, Мартин в России. Мы ничего о нём не знаем, — отвечает Вилли коротко, но не резко и, прежде чем Эрни успевает выразить надежду на обещанное освобождение всех военнопленных к концу нынешнего года, тут же задаёт опережающий вопрос: — Ну а ты, значит, приехала в Берлин по делам?

— Да… Купить чего-нибудь, если получится, и навестить Ха-Йо в Шарите… Помнишь моего двоюродного брата?

— Конечно. А что с ним?

— Был инфаркт. Но сейчас ему уже лучше.

— А Ютта?

— Погибла. В шинельный цех, где она работала, попала бомба. Ютту достали, привезли в Шарите… Ха-Йо, бедняга, сейчас лежит в том же корпусе. Ты представляешь себе, что там тогда творилось. Ей не успели помочь.

Помолчав, Вилли спрашивает о Фрице.

— Восточный фронт, сорок первый год. Ушёл добровольцем и сразу «пал в бою за свободу Великой Германии».

Вилли не удивлён. Он знал Фрица и понимает, что эта смерть была, скорее всего, завуалированным самоубийством, избавляющим любимую женщину от неприятного зрелища и вдобавок обеспечивающим ей вдовью пенсию. Фриц освободил себя от необходимости заниматься тем, чем полиции частенько приходилось заниматься под руководством СС, и сделал это, как ему показалось, наименее болезненным для Эрни способом. Для него самого было бы проще пустить себе пулю в лоб без посторонней помощи.

Обычно, говоря о смертях последних лет с малознакомыми людьми или с теми, кого она давно не видела, Эрни ограничивалась констатацией фактов. Ни к чему мучить собеседника лишними словами. Да и никогда не знаешь, что творится у человека в голове — после стольких-то лет жизни в сумасшедшем доме. Аккуратные вопросы, лаконичные ответы, почтительное молчание — вот самая безопасная тактика. Но сейчас на Эрни вдруг что-то нашло.

— Наверное, он не поступил бы так, если бы я стала ему настоящей женой, родила ребёнка… Был бы по уши в крови и ещё кое в чём, зато живой. А так он ведь всё равно никого не спас. То, в чём не хотел участвовать он, сделали другие. Наоборот, он мог бы кого-то спасти, если бы остался. Плохой ловец «политических преступников», цыган и евреев, «залёгших на дно», лучше, чем хороший. Хотя, конечно, для него самого это была бы не жизнь. Девять узаконенных гадостей на один противозаконный акт милосердия…

— Фриц был добрым человеком, и раз он так сделал, значит, по-другому не мог. Неужели он не старался лавировать и выкручиваться?

— Ещё как старался. Это быстро заметили, проблем становилось всё больше. В итоге ему фактически поставили ультиматум.

— Ну вот. Может, он бы и выжил, если бы принял другое решение. Только что бы от него осталось? Счастливого брака у вас бы всё равно не получилось после этого. И у ребёнка детство было бы незавидное. Нет, ты правильно сделала, что не привязала Фрица к себе слишком крепко. Он бы мучился ради вас. И других бы мучил. Ему, конечно, и так досталось, но отнять у такого человека чистую совесть — мне кажется, это было бы худшее, что можно придумать.

— Вот и я себя этим утешаю, — говорит Эрни.

Ей уже неловко за свою несдержанность. Она ждёт, что теперь Вилли заговорит о чём-нибудь относительно безобидном, но он несколько секунд молчит как-то особенно напряжённо, а потом произносит:

— Джонни погиб.

— Как?! — Эрни сама не понимает, почему у неё сейчас едва не подкосились ноги. Мало ли их — детей и подростков, которые не пережили войну. Но чтобы маленький сын Вилли… Невозможно! — Как это случилось?

— Он шёл с приятелем из школы и увидел на траве бумажку. Решил подобрать. А под ней оказался неразорвавшийся снаряд. Родители не смогли со мной связаться. В плену у американцев я вырезáл зверушек из мыла. Думал, привезу ему хоть какой-то подарочек. А его уже не было.

Эрни невольно хватается за Вилли. «Ты был таким чудесным отцом, и ты молод… Тридцать три года — разве это возраст для мужчины? У тебя должны быть ещё дети, ты должен быть снова счастлив. Иначе для чего же ты выжил?» — разумеется, она так думает и, разумеется, не говорит. Вилли сам помнит, сколько ему лет. И не ей объяснять ему, зачем он остался жив. Произвести на свет «нового» ребёнка, чтобы избавиться от тоски по умершему, — нет, этого она ему не предложит. Они оба понимают: производить детей желательно на более приветливый свет, чем нынешний, и с менее печальной целью. На худой конец, безо всякой цели. Просто подчиняясь радостному голосу природы. Как было с Джонни. Если когда-нибудь Вилли опять услышит, почувствует этот голос… Если.

Эрни останавливается и вздыхает. Её рука сама тянется к его лицу. Трогает светлые волосы на лбу, скользит по скуле, ложится на щёку — немного колючую (раньше такого не бывало), — перепархивает на затылок, съезжает на плечо по длинной шее. Они обнялись. Это по-прежнему он — Вилли, её маленький весёлый сосед. Только уже не маленький. И не весёлый. Но всё ещё он. Странное ощущение.

Резкий звук автомобильного рожка спугивает стаю ворон. Эрни и Вилли отслоняются друг от друга.

— Ты заходи к нам. Мы живём всё там же, дом чудом сохранился.

Такие чудеса иногда очень угнетают. Тяжело видеть, что вещи, при всей своей хрупкости, всё-таки гораздо прочнее людей. Квартира Кернеров без Мартина и без Джонни, с преждевременно постаревшими Мальвиной и Густавом… И с Вилли…

— Спасибо, может, и зайду. Когда соберусь с духом.

Вилли понимающе кивает. Вскоре они прощаются, пообещав друг другу беречь себя.

Эрни не может читать в поезде. Её укачивает. Но до отправления ещё несколько минут. Она осторожно заглядывает в газету соседа, заинтересовавшись броским заголовком: «Германия, год нулевой». Ниже крупным шрифтом пояснено: «На III Международном кинофестивале в Локарно будет представлен фильм итальянского режиссёра Роберто Росселлини, снятый в Берлине летом прошлого года». Воспроизведена киноафиша: улица с полуразрушенными домами, вдалеке фигурка в коротких штанах, ближе девушка, кого-то или чего-то ждущая, а на первом плане светловолосая голова мальчика. Перед лицом стакан и бутылка, на этикетке череп со скрещенными костями.

Значит, разбомблённый город уже позирует для кино… Первый признак того, что настоящее постепенно становится историей. Покажут ли картину здесь? Была бы Ютта жива, достала бы билеты на премьеру. Эрни давно уже не ходит в кино. На какие средства? Она и так едет домой с почти пустыми руками, хотя и деньги, и талоны потрачены.

Поезд дёргается. Картинка за окном приходит в ускоряющееся движение: руины доходных домов, руины цехов с кранами всевозможных конфигураций и котлами не совсем понятного для Эрни назначения, будки путевых обходчиков, огороды с хибарками для лопат и, наконец, поля. Но даже им не удаётся зеленеть по-прежнему.

Состав поворачивает. Эрни видит передний вагон: толстое железо с шишковатыми клёпками выкрашено изумрудной краской. Над ним мощные чёрные металлические балки. Гнутся дугами, как рёбра в китовом чреве.

Из тоннеля поезд въезжает в вокзал на Александерплац. Свод ощетинился взъерошенной арматурой. Эрни проходит мимо изуродованных Александерхауса и Беролинахауса, пересекает площадь. «Титц», в результате «ариизации» превратившийся в «Херти», похож на лицо после инсульта: левая половина ещё держится, правая оплыла, сползла вниз. Внутри трамвайного кольца выстроились, как восточные идолы, головы, увенчанные серпами, молотами и пятиконечными звёздами. В середине, на самом большом портрете, — усатый вождь. Ещё один.

Зияет открытая дверь Георгенкирхе. Изнутри тянет ладаном. Эрни заходит и поначалу почти ничего не видит в темноте. Потом различает в глубине правого нефа стеклянные отблески, а над ними — плавающий белый треугольник. Это крахмальная манишка бармена, колдующего над коктейлями.

— Мы рады снова приветствовать вас в «Какаду»! — объявляет он. На его плече сидит живой красный попугай. — Наше здание, к сожалению, уничтожено, поэтому нам пришлось открыть временный филиал здесь.

Эрни без малейшего удивления окидывает взглядом круглые столики — в основном пустующие. Её мама сидит за глянцевым роялем, медленно наигрывая «Маленькую жажду».

В центральном нефе, перед алтарём, стоит Старый Фриц на своём постаменте. Молодой Фриц, проходя мимо, преклоняет колено и крестится. На груди у Фридриха Великого вместо ордена жёлтая звезда.

В нише стоит обнажённый Вилли с младенцем на руках. Фрау Кернер любовно замахивается на сына кухонным полотенцем.

— Бесстыдник! Чтоб тя лис уволок… Юстав! Гляди, к нам фройляйн Эрни пришла!

Герр Кернер плотничает тут же, поблёскивая гордыми атрибутами цеховой принадлежности — серьгой в левом ухе и двумя рядами перламутровых пуговиц на жилете. «Маленькая жажда — несбыточная мечта…» — напевает он.

У Эрни в руках оказывается тёплый свёрток с шевелящимся существом, похожим на большого коричневого зайца. Мальвина берёт его и приоткрывает конверт с нижнего конца.

— Девочка! Ну слава те, йосподи!

Фриц подсаживается за столик к Вернеру, целует его и проводит рукой по его лбу. Перед ними стоят наполненные бокалы.

— Выпей с нами, Эрни!

Она хочет подойти к ним, но вместо этого снова оказывается на площади, накрытой сине-серым металлическим небом. Руины исчезли, идолы тоже. Там, где они стояли, сиротливо лежит красный детский мяч. Странно тихо. Свет какой-то неестественный. В нём всё кажется похожим на театральные декорации, и даже сама Эрни чувствует себя ненастоящей. Воздух то ли слишком густой, то ли его вообще нет. Жёлтые листья, вырезанные из цветной бумаги, падают замедленно и совершенно бесшумно. Вдруг раздаётся паровозный гудок.

Эрни испуганно вздрагивает. Сердце зашлось. Она тяжело дышит, растерянно оглядывая купе. Потом устало прислоняется головой к оконной раме и снова засыпает под тревожный металлический грохот. Ехать ещё долго.