Когда в туннеле прогремел выстрел, Эллен вздрогнула.

Они с Нейтом переглянулись: «И что нам делать?»

Эллен посветила фонариком на выступ. Эхо выстрела продолжало рикошетировать по пещерной системе. Кто стрелял и почему? Кто-то пострадал?

– Подожди здесь, – сказала она Нейту. – Я сейчас вернусь, хорошо?

– Поторопись… – На лице Нейта отражалось беспокойство.

Эллен сунула фонарик в карман и спустилась по лестнице. Нейт выглянул из-за выступа, наблюдая, как ее поглощает темнота. Она добралась до пола, опустилась на четвереньки и поползла к туннелю.

– Эллен?

– Все хорошо! – крикнула она Нейту.

Женщина осторожно вползла внутрь, ощущая под коленями гладкий камень. Туннель был испещрен отверстиями. Она посветила фонариком в одно из них, но так и не смогла понять, насколько глубоко оно уходит. Эллен ползла дальше, прислушиваясь в надежде услышать человеческий голос. Но слышно было лишь глухой гул. Она не могла разобрать, откуда он доносится.

Из ямы, мимо которой она проходила – глубокой и туманной, – высунулась пара рук. Из темноты вынырнуло белое, как сыр, лицо.

– Полынь!

Руки преподобного зажали рот Эллен, прежде чем она успела издать хоть звук. Он с ужасающей силой дернул ее за голову, ударив о камень…

– Эллен?

Ответа не последовало. Нейт опустился на колени у выступа и вдруг почувствовал на затылке что-то холодное, как будто к нему прикоснулся палец мертвеца.

Он оглянулся. Сзади никого не было – только слабый отблеск огня на камнях. Мальчик боялся, что огромное скачущее чудовище, которое поджег длинноволосый мужчина, вот-вот ворвется в пещеру, топая ногами, с черной, потрескавшейся кожей и глазами, полными ненависти. Он видел, как лицо существа вспыхнуло пламенем. На мгновение оно показалось ему похожим на лицо его собственного отца: «Мне так жаль, Нейт. Мне так жаль…»

«Пожалуйста, Эллен, – подумал он. – Возвращайся обратно».

…Ребенок. Возможно ли это?

Судя по всему, так оно и было. Младенец, похожий на херувима, пухленький и розовощекий. Весит навскидку килограмма четыре.

Вот что вывалилось из разреза на спине Огастуса Престона.

Вот что пряталось в его теле бог знает сколько времени…

Оно выползло из желеобразной оболочки – своего рода плацентарного мешочка, забрызганного содержимым черепа Престона, и теперь извивалось на камне, как жирная, довольная личинка. Ручки и ножки мишленовского человечка[25], пухлые пальчики, цепляющиеся за воздух. Как будто его только-только выронил аист. Действительно, милейшее создание! Тысячи фотографов выстроились бы в очередь, чтобы запечатлеть такое чудо.

Они втроем обошли сморщенное месиво, когда-то бывшее Огастусом Престоном, и приблизились к младенцу. Его облик начал мерцать – казалось, он становился четче, обретал форму прямо у них на глазах. На мгновение Мика увидел плод с телом креветки и головкой, похожей на гнилую дыню, судорожно ползущий по камню. Его глаза, рот и нос были сплющены, словно он родился под огромным давлением, чудовищно исказившим его черты.

В следующее мгновение признаки уродства исчезли. Ребенок снова стал похож на ангела.

Желание прикоснуться к нему было непреодолимым. Каждый из них ощутил сильное возбуждение в половых органах, но в этом чувстве не было ничего похотливого – простое стремление к продолжению рода. Сейчас каждый из них хотел завести ребенка. Отчаянно. Прямо сию минуту! Ребенка наподобие этого идеального создания…

Существо снова замерцало. В этом мерцании его совершенство растворилось на несколько мгновений – оказалось, что у младенца не было половых органов. Пространство между его ногами было усеяно воспаленными узлами, которые немного напоминали деформированные соски. Его кожа была слегка морщинистой, как тыльная сторона ладоней старой женщины. И глаза у него были не как у младенца: черные, как деготь, и светившиеся древней хитростью.

Но эти очевидные пороки развития быстро сошли на нет.

Этот младенец был воплощением чистейшей красоты, самой настоящей любви. Он демонстрировал свою наготу, изгибаясь всем телом, чтобы показать им свои округлости, приглашая прикоснуться к нему – всего лишь одним пальчиком! Ребенок неуклюже потянулся к Илаю Рэтбоуну, который лежал в метре от него. Малыш высунул язычок из слишком пухлых губ и похотливо, непристойно облизал их – приглашение, от которого Эбенезеру стало дурно. Но его отвращение было гораздо слабее, чем желание прикоснуться или даже поцеловать этого ребенка. А ведь Эбу никогда не нравились дети – орущие, гадящие, разрушающие жизнь существа! Но этот ребенок… О да, его хотелось подхватить на руки и осыпать поцелуями, хотя Эб был уверен, что эти поцелуи будут иметь привкус застарелой смерти.

«Это не ребенок, – с отчаянием подумал Мика. – Это что-то ужасное, и оно хочет добраться до нас…»

Ноги Минервы подогнулись, и она опустилась на колени перед ребенком.

– Такой миленький, баю-баю-баю-бай, – проворковала она.

Она протянула дрожащую руку. Мика оттолкнул ее. Глаза ребенка закатились, и Мика оказался в ловушке его зловещего взгляда.

– Мы должны убить его, – услышал Мика собственный голос.

– И думать не смей о том, чтобы поступить так с этой крошкой! – с придыханием произнес Эбенезер.

Мика смутно осознавал весь ужас этой сцены: они втроем в каменной коробке с дюжиной истощенных детей восхищаются чем-то похожим на младенца, но на самом деле это не младенец, а что-то очень древнее и бесконечно враждебное.

Отец.

Мика пьяно повернулся. Он потерял контроль над своими конечностями. Эта штука на полу каким-то образом лишала его двигательных навыков. Луч его фонарика упал на штык. Мика подошел к нему, косолапя и покачиваясь, как пьяница, и с трудом ухитрился поднять. Повернувшись, он увидел, что Эбенезер и Минерва снова тянутся к ребенку.

– Нет!

Он бросился к ним, споткнувшись о ноги Престона. Пальцы Эба и Минни были всего в нескольких сантиметрах от розовой, как у поросенка, кожи малыша. Мика грубо взмахнул рукой, отбивая их цепкие руки. Он оттолкнул обоих в сторону, услышав, как Эбенезер со свистом выдохнул воздух.

– Закройте глаза! – велел Мика. – Не смотрите на него…

Он опустился на колени рядом с младенцем. Поднял штык – и ударил вниз, целясь в грудь. Глаза существа расширились от шока. Штык скользнул в сторону, вонзившись в камень слева от ребенка. Мика поднял лезвие – для этого потребовалось огромное усилие воли – и попробовал снова. На этот раз штык вонзился с другой стороны. Это было все равно что пытаться свести вместе два гигантских магнита одинаковой полярности. Он подбирался близко – очень, очень близко – только для того, чтобы промахнуться.

– Э-э-э-эй! – Эбенезер схватил его за локоть. – Не трогай…

Мика отмахнулся от него. Малыш жалобно скулил, зажмурив глаза, а между его губками пузырилась слюна. Он был похож на младенца больше, чем когда-либо: совершенный, неиспорченный. Мика приставил лезвие прямо к его дряблой груди и сгорбил плечи, используя весь вес своего тела, чтобы медленно и безжалостно опустить штык.

Глаза ребенка расширились. Впервые Мика увидел, как в этих дымящихся черных зрачках вспыхнул страх.

Нет. Не смей.

В голове Мики зазвучал голос, похожий на безумный скрежет. Мика вздрогнул… Затем, собрав всю свою волю, снова надавил.

«Остановись!» – пронеслось у него в голове с нарастающей ноткой беспокойства.

Мика взглянул на Минерву и Эбенезера. Похоже, они тоже это слышали.

«Нет, – подумал Мика. – Сейчас ты умрешь».

«Все что угодно! – отчаянно твердило существо. – Чего бы ты ни пожелал…»

…Позже никто из них не сможет понять, что именно произошло в тот момент. Их мысли затуманились. Просил ли кто-нибудь из них чего-то? Загадывали ли они желания в традиционном смысле этого слова: шепотом проговаривали свои мечты, прежде чем задуть свечи на день рождения? Было ли это так банально?

Или же дело было в том, что нечто проникло в их сердца, нашло в каждом из них самое сокровенное желание – и моментально исполнило его? Может, они даже не понимали, чего на самом деле хотели! Многие ли из нас ощущают биение своих скрытых сердец?

Никто из них никогда не сможет быть в этом уверен. Это просто произошло. Все трое почувствовали это. Их тела наполнились ужасной, всепоглощающей уверенностью в том, что это случилось.

Что угодно. Чего бы ты ни пожелал.

Одно желание. Ужасное желание. Они исполнили каждый одно истинное желание своего сердца. Неосознанно и непроизвольно. И с этого момента стали навечно обременены этим.

…Когда туман в их сознании начал рассеиваться, они обнаружили, что все еще находятся там же, в этой вмурованной в скалу клетке. Малыш полз к Илаю.

– Нет, – сказал Мика.

Он потряс головой, чтобы стряхнуть затянувшую разум пелену. Что сейчас произошло? Он чувствовал себя гостем, который опоздал на званый обед: все только что обсуждали его, а теперь, при его появлении, погрузились в неловкое молчание.

Малыш продолжал тянуться к Илаю. Его пальчики удлинялись, становились менее пухлыми и напоминали подергивающиеся розовые проволочки.

– Нет! – повторил Мика более решительно.

«Они мне нужны, – вкрадчиво прозвучал в его голове голос существа. – Я дал тебе то, что ты хотел… Дал тебе все…»

О чем он? Мика снова покачал головой. Туман в голове не желал рассеиваться. Казалось, череп набит ватными шариками.

– Только не дети, – сказал Мика.

«Ты должен дать мне кого-нибудь, – жалобно молило оно. – Ты должен, должен, должен…»

Мика сделал два больших шага, отвел ногу назад и изо всех сил пнул ненавистного младенца. Его ботинок погрузился в мраморную ткань грудной клетки. Малыш кувыркнулся в темноту, размахивая ручками и ножками. Тишина… Затем раздался пронзительный крик, перешедший в раздраженный визг.

Дети в конце цепочки начали шевелиться. Когда они пришли в себя, их руки разжались. Двигались они неуклюже, словно их накачали наркотиками. Минерва и Эбенезер помогли им подняться. Дети были напуганы и дрожали, будто только что вышли из комы (возможно, так оно и было в некотором роде). Никто из них не плакал – они были слишком потрясены, – однако слезы, несомненно, вот-вот должны были появиться.

– Где мы? – спросила маленькая девочка.

– В темноте, – мягко сказала ей Минерва. – Но мы найдем выход, хорошо? Держись крепче за меня.

Девочка потерла глаза.

– А почему ребенок плачет? Ничего не вижу.

– Наверное, он скучает по маме.

– А…

Илай, Эльза и мальчики Редхиллов не пошевелились. Их руки были соединены, плоть срослась и покрылась рубцами. Других детей эта участь не постигла. Те, кто прибыл сюда позже остальных, уже выздоравливали – так предположил Мика. Во всяком случае, он надеялся на это.

Он потряс Илая за плечо. Мухи с жужжанием вылетели из прогнившей дыры под мышкой мальчика. Не говоря ни слова, Мика протянул руку за пистолетом Эбенезера.

– Уводи их, – сказал он. – Я скоро к вам присоединюсь.

Эбенезер и Минерва повели детей к туннелю.

– Только никуда не убегайте, детки, – усмехнулся Эб.

Мальчики и девочки последовали за ним в туннель. Минерва подождала, пока все пройдут, и приготовилась замыкать шествие, но… Она колебалась.

– Ты уверен, Шуг?

– Иди, Минни.

Как только она ушла, Мика остался наедине с Илаем. Пронзительные крики ребенка резанули по венам. Подавив отвращение, Мика схватил пуповину, которой был заткнут рот Илая. Та никак не отлеплялась, будто ее прикрепили рыболовными крючками. Мика потянул, боясь содрать с мальчика кожу или обнаружить гигантскую пиявку, торчащую у него изо рта.

Плач ребенка внезапно оборвался.

– Тогда возьми их, – злобно произнес младенец.

Илай резко выпрямился. Его глаза почернели, и он закричал. Его радостный, безумный смех доносился сквозь воронку из непрозрачной кожи. Все еще прикрепленные к нему дети – Эльза и Редхиллы – тоже поднялись. Их похожие на коряги тела начали подпрыгивать в луче фонарика, жуткий смех наполнил темноту. Их руки были соединены в покрытые язвами соцветия нераскрытых бутонов; они размахивали друг другом, будто играли в адскую версию «Cпешу к милой».

В них больше не было ничего узнаваемо человеческого. Некоторые важные качества исчезли. Существо, живущее внутри Престона, не просто пожирало их плоть – оно пожирало их естество, их рассудок… их всемогущие души, если таковые существовали.

Мика подавил крик. Его собственный рассудок грозил покинуть его. Спасти этих детей было невозможно. Он мог предложить им только один последний акт милосердия…

Мика поднял пистолет Эбенезера. Требовалось всего четыре пули, но он потратил больше – ведь было так темно.

И у Мики чертовски сильно дрожали руки.