Как только игра началась, в голове Минервы зародилась безумная мысль. Она подумала: что, если бы Бог, или Будда, или Творец, или кто-нибудь еще, черт возьми, пришел к ней, когда она была еще только-только зиготой, и показал бы ей, во что превратится ее жизнь? Мертвый отец, мертвый брат, грусть, ярость и сожаления в избытке, а закончится все это на другом конце пустыни, где какое-то неземное существо заставит тебя разгадывать загадки. Зная все это, подруга, ты уверена, что хочешь покататься на этой карусели?

Что бы она сказала, зная, как все сложится?

«Я пуглив и скрытен, но то и дело разрываю на куски опасных животных. Что касается моего имени, там есть три одинаковые буквы».

Существо произнесло эту загадку голосом Корта. Минерва всегда получала двойки на занятиях, где требовалось дедуктивное мышление. Это ее бесило. Когда ей вообще понадобится знать, что такое начало и конец? Или у кого есть руки, но он не может хлопать?

Существо облизнуло губы. Его черный извивающийся язык выскользнул наружу, слизывая слюну, которая грозила потечь по подбородку. Его тело дрожало от напряжения, хотя глаза оставались тусклыми и мертвыми.

Вдалеке послышался треск ломающихся деревьев.

– Итак, – сказало оно. – Твой ответ?

– Дай мне несколько минут. Разве это не справедливо?

– Справедливость здесь ни при чем, Минни, – сказало существо голосом Корта.

Мозговые синапсы Минервы сгорели, дым практически валил у нее из ушей. Животные, животные, животные… Она представляла себе разных, один вид за другим – и всех их разрывало на части, прежде чем она успевала добраться до разгадки. Кто бы ты там ни был – хватит!

Треск дерева становился громче. К этим щелчкам присоединился новый звук: низкий рокот. Существо, должно быть, тоже услышало это.

– Тик-так, – произнесло оно своим собственным голосом.

Минерва крепко зажмурилась. Опасные животные… буквы…

Она невесело рассмеялась.

– Никогда они мне не поддавались.

Существо усмехнулось.

– Надо было уделять логике больше внимания в школе, старшая сестренка.

Минерва одарила его невеселой улыбкой.

– Иди ты на хер. Перестань уже.

– В тебе есть огонь, – сказал монстр. – Мне это нравится. Потребуется время, чтобы погасить его.

Теперь грохот можно было безошибочно узнать. Песок задрожал под Минервой. Существо выпрямило ноги и встало. Оно возвышалось над ней, отбрасывая тени на ее лицо.

Грохот превратился в металлический скрежет двигателя. Сквозь деревья пробился свет фар. Внимание существа переключилось туда, и Минерва воспользовалась этим, чтобы скрыться.

На них надвигался какой-то автомобиль. Водитель посигналил. Существо отступило на шаг с еще бо́льшим недоумением. Это был какой-то… танк? На его капоте стояла фигура. Сквозь шум двигателя послышался знакомый голос с британским акцентом.

– Впере-е-е-ед, соба-ачки-и-и…

Существо подняло одну руку, указывая тонким пальцем.

– Отец? – вопросительно произнесло оно.

Концентрированный поток огня прорезал ночь. Он попал твари прямо в грудь. Лицо Эбенезера осветилось отблеском горящего бензина. Тварь взлетела на воздух, вспыхнув, как чучело на Масленицу. На ее ярко освещенной морде застыло выражение озадаченного изумления. Затем существо начало кричать. По ушам ударил его высокий истошный вопль, который поднялся на несколько октав, прежде чем перейти в пронзительный вой. Оно верещало на множество голосов, и Минерва узнала лишь некоторые из них.

Эбенезер убрал палец со спускового рычажка огнемета. Существо превратилось в мерцающий оранжевый столб, потрескивающий и шипящий. Оно повернуло голову к Минерве. Его глаза не изменились: они были черными, как куски угля, на расползающемся холсте лица. Огонь раздвинул пасть твари еще шире. Та издала издевательское хихиканье и начала подпрыгивать на месте, бешено дрыгая ногами и отрывая от голеней кусочки поджаривающейся кожи.

Монстр сделал два шага в сторону Эбенезера, и тот выпустил еще одну струю огня. Существо завизжало, похоже, от настоящей боли. Затем побежало вниз по склону к лесу. Завораживающее зрелище: его горящие ноги быстро проносили его сквозь ночь, преодолевая по два десятка метров за один шаг. Монстр добежал до леса и взобрался на первое попавшееся дерево, а затем начал перепрыгивать с верхушки на верхушку. На каждой ели оставалось по язычку пламени; деревья начали гореть, огонь быстро распространялся.

Минерва подошла к машине. Эб стоял на капоте, на рычажке огнемета плясал синий от закиси азота палец. Эллен была за рулем. Нейт тоже сидел внутри.

– Прибыла подмога, – величественно объявил Эбенезер. Минерва не смогла сдержать улыбку. – Ах! – воскликнул Эб. – Ну наконец-то я увидел твою улыбку! Что это за тварь?

– Это то, что забрало детей, – сказала Эллен Эбу.

– Тайна раскрыта, – рассмеялся Эбенезер, преисполненный безудержного веселья.

Минерва указала на расщелину.

– Они там. Дети.

– Нам надо спуститься и найти их, – сказала Эллен.

– Поверь мне, лучше тебе туда не ходить, – прошептала Минерва.

…Мика Шугру знал, что это не преподобный. Но лицо мужчины было ему знакомо. Даже по самому благожелательному определению его больше нельзя было считать человеком. Он висел в центре ящика, погребенного глубоко в черной скале, подвешенный на сети красных веревок, напоминающих мокрые сухожилия. Веревки были прикреплены к различным частям тела мужчины, но в первую очередь к плечам, голове и шее, удерживая его в воздухе. Веревки издавали слабое гудение, как линии электропередач высокого напряжения.

Мужчина был гротескно сморщен и походил на человеческую особь лишь потому, что у него была пара рук и пара ног – не более чем кости, обтянутые едва различимой тонкой кожей. Его грудная клетка была настолько иссушенной, что кожа обтягивала каждое ребро, а внутренности умещались в желтоватом мешке в центре туловища. Голова представляла собой ухмыляющийся череп без плоти, а нос – хрящевую пластинку. Ноги были плотно прижаты к телу, коленные чашечки походили на блюдца, кости ступней торчали, как отвратительные сучья. Позой он напоминал болезненный, нежизнеспособный плод, свернувшийся калачиком в утробе.

Луч фонарика на мгновение задержался на его ужасном лице. Каким бы изможденным оно ни было, Мика уже видел его раньше. Но где? Что-то было в угловатом изгибе этих скул, в выступах окаменевших ушей…

Наконец до него дошло. Он видел портрет этого человека на письменном столе в Престонской школе для мальчиков. Это был Огастус Престон собственной персоной.

Внешность Престона приковывала внимание. Как бы Мике ни хотелось, он не мог отвести взгляд. Казалось, что этого человека безжалостно пожирали изнутри, как термиты пожирают дуб. Мика чувствовал, что от одного прикосновения внутренности Престона могли вывалиться наружу – его высохшие легкие, печень и сердце рассыпались бы в прах. И все же разрушение души Престона казалось еще более страшным, хотя и менее очевидным, чем разрушение тела. Внутри него больше ничего не было, Мика знал это. Не было даже трухи – только желтая завывающая пустота, от которой его душа бежала много лет назад. Сущность его человечности была безвозвратно утрачена, испарилась, как вода с раскаленной сковороды.

Как Престон оказался в этом месте? Сколько лет назад? Неужели он провисел здесь почти век? Что это за веревки? Какова была цель этого…

Ш-ш-ш-ш-х-х-х-х!

Мика взмахнул фонариком. Луч света мазнул темноту под подвешенными ногами Огастуса, и Мика взглядом проследил по нему. При первоначальном осмотре он не заметил, что из-под нижнего ребра Престона выходила трубка – белая и сморщенная, как кишки выпотрошенной рыбы. Трубка свисала на пол и исчезала в темноте. Она изгибалась и сжималась, как садовый шланг, а местами вздувалась, как будто через нее проходило что-то более крупное и твердое.

Мика невольно последовал вдоль нее, и… И тут у него кровь застыла в жилах.

Он никогда не был книгочеем, но время от времени с удовольствием покупал дешевые издания в мягкой обложке: «Пирующие мертвецы» – довольно неплохая книжка, «Похитители тел» – тоже… В подобных книгах эта фраза встречалась десятки раз: У него кровь застыла в жилах. Мика не очень разбирался в литературе, но понимал, что это банальное клише, прямо как «вода сквозь пальцы» или «олень в свете фар».

И все же именно это он и почувствовал. Его охватил такой озноб, как будто из него выкачали кровь, поместили в морозильную камеру – и влили обратно в вены. От этого холода перехватило дыхание, кишечник сжался от желания опорожниться.

Трубка тянулась из Огастуса Престона в маленькое тельце. Тельце мальчика. Мог ли это быть Илай Рэтбоун?

Если это был Илай, то в нем больше не осталось ничего детского. Он безвольно лежал на полу; в открытых глазах застыл бесконечный ужас. Трубка («Пуповина, – подумал Мика. – Вот на что это похоже: огромная удлиненная пуповина») расширялась в воронку, которая закрывала рот ребенка. Шланг колыхался на конце, как будто в нем копошились крошечные насекомые. Когда шланг сжался и согнулся, тело Илая беспомощно дернулось, а воздух наполнился ужасным шелестящим и чавкающим звуком.

Отчаянно не желая этого, но и не в силах остановиться, Мика двинул луч фонарика по телу Илая. Рука мальчика была переплетена с рукой маленькой девочки – Эльзы Расмуссен? Кто бы это еще мог быть… Их сцепленные кисти превратились в покрытый карбункулами комок. Девочка была точно так же приплавлена к мальчику, лежавшему позади нее, а тот мальчик – к другому мальчику, а он – к еще одному, и еще, и, возможно, еще к десяти после этого. Их тела, словно тряпичные куклы, были спрятаны в глубине сводчатого ящика, соединенные между собой с помощью какой-то отвратительной алхимии. Илай выглядел хуже всех, Эльза – чуть получше, а двое следующих за ней мальчиков – немного лучше ее. Как будто что-то питалось ими по очереди: сначала Илаем, теперь совсем истощенным, после – Эльзой, и только затем шли двое мальчиков, которые выглядели как братья.

Последние пополнения выглядели относительно нетронутыми. Мика рассматривал пищевую цепочку, причем в самом буквальном смысле этого слова.

Дети позади двух мальчиков были еще одеты. Их глаза оставались открытыми – зрачки сузились, когда луч фонарика коснулся их, – но тела были неподвижны. Дети не произносили ни слова, как будто им ввели парализующий токсин гигантского паука. Мика поднял луч фонарика, чтобы окинуть взглядом верхние уровни пещеры, ожидая увидеть огромного кровососа, свисающего с потолка и нетерпеливо карабкающегося к нему по мотку паутины толщиной со стальной трос. Но там были только красные веревки, которые поднимались, чтобы прикрепиться к скале.

Мика заставил себя приблизиться к Престону. Всего несколько шагов, но по сравнению с ними восхождение на Эверест показалось бы обычной прогулкой. Неизвестно, насколько крупным был Престон при жизни, но процессы, которые происходили с его телом, ужасно изменили его. Теперь, когда Мика был так близко, он мог видеть, что Огастус не просто похудел – он съежился, его руки и ноги укоротились, кости растворились или что-то в этом роде… В общем, от него не осталось ничего, кроме скрюченного контура не более метра ростом.

В пещере стояла тишина, если не считать этого чавканья, но даже оно стихло. Мика остановился рядом с Престоном. От тела мужчины не исходило никаких запахов – ни старости, ни гниения. Он выглядел почти мумифицированным: верхний слой кожи потрескался, как корочка пирога. Мика был уверен, что от малейшего прикосновения она полностью осыплется, обнажив побелевшие кости. Огастуса пожирала какая-то неумолимая и ненасытная сила, а теперь, когда этот ресурс истощился, эта же сила потянулась за другими продуктами питания. За самыми сладкими и свежими деликатесами, какие только смогла найти…

Веки Престона были закрыты. Мика боялся и представить, что найдет за этими веками глаза. Скорее всего, они напоминали гниющий виноград, но проверять он не собирался. Красные нити излучали приятное тепло. Внутри каждой из них сиял лучик яркого света. Мика осторожно обошел Престона, посветив фонариком, чтобы убедиться, что ничего не осталось вне поля зрения. Затем он направил луч на ужасный шнур, тянущийся от тела Престона к лицу Илая. Свободной рукой Мика сжимал рукоять штыка, который взял в школе Престона несколько дней назад.

Из туннеля доносились приглушенные голоса. Минерва?

Ему хотелось крикнуть ей: «Не подходи!» Однако Мике могла понадобиться ее помощь, и он эгоистично не хотел справляться с делом в одиночку.

Его взгляд упал на спину Престона. Туда была заложена его правая рука, согнутая, как куриное крылышко (при обычных обстоятельствах у него оказались бы переломаны все кости); предплечье прикрывало что-то в нижней части спины. Подавив отвращение, Мика подцепил руку фонариком, чтобы приподнять; та пошевелилась с сухим скрипом старой кожи. На спине Престона, сантиметрах в пятнадцати над ягодицами, открылся разрез сантиметров в тридцать, проходивший от бедра до бедра. Края раны были сухими и твердыми, как вяленое мясо, а плоть внутри – ярко-розовой. Рана выглядела свежей.

Голоса приближались, но Мика едва слышал их. Он был сосредоточен на ране…

Недолго думая, он вытащил штык из ножен и прикоснулся его кончиком к одному из краев раны на спине Престона. Штык рассек липкую поверхность, и наружу хлынула прозрачная жидкость. Теперь от Престона исходил неописуемый запах – вонь разложения и смерти в чистом виде. Мика поборол тошноту. Края плоти открывались и закрывались, как будто Престон дышал через эту рану.

Борясь с отвращением, Мика снова ввел кончик штыка в мягкую плоть; Престон не пошевелился. Мика легко провел лезвием по ране, разрезая полупрозрачный слой, соединяющий ее края. Они разъединились в розовой ухмылке, и…

Мика увидел что-то внутри. Покрытое морщинами и бородавками, оно выглядело как пораженный болезнью мозг.

И еще оно… двигалось?

Огромная пуповина судорожно дернулась. Мика страстно хотел наступить на нее и пережать шланг – будет ли давление нарастать, пока тот не лопнет, извергая наружу содержимое?

Воздух наполнился испарениями, исходившими из тела Престона. Стараясь вдыхать как можно меньше зловония, Мика снова вставил нож. Острие проткнуло что-то розовое, покрытое карбункулами; это розовое тут же задергалось – судорожно и как-то радостно. Пуповина натянулась, чмокание усилилось, и Мика слышал, как в темноте дергаются детские тельца.

Лезвие проделало в розовой плоти внутри раны новый разрез длиной в пару сантиметров. Мика вытащил штык. То, что выглянуло из меньшего по размеру разреза, было черным и блестящим. От него исходила мощная эманация злобы, которую Мика ощущал физически: казалось, что по всему его телу ползают жалящие муравьи.

Господи, что это такое, что это такое, что ЭТО такое?..

Розовая пелена на мгновение сомкнулась над черной выпуклостью, прежде чем открыться снова. Эта чернота излучала извечную отравляющую ярость.

Внезапно Мика понял, что это. Глаз. Чистейшего черного цвета. И этот глаз только что моргнул… Или подмигнул?

В то же мгновение Огастус Престон повернул голову и посмотрел на Мику. Анатомически это было невозможно, поскольку Престон висел лицом в противоположном направлении, но все равно это произошло. Его шея, изгибаясь, издавала ужасные щелкающие звуки; кожа на горле порвалась, как ветхая марля, и обнажила тонкую трубку – возможно, трахею Престона. Его веки распахнулись. Мика ошибался, думая, что глаза Огастуса высохли. Теперь они смотрели с неистовой злобой и беспросветным безумием – взгляд человека, чей мозг полностью разрушен. И все же в этом взгляде читались и ненависть, и отвращение, которые могут зародиться только в разуме и сердце создания, вынужденного так долго существовать в подобном месте: ненависть ко всему, что испытывало любовь, веселье и удовольствие от ощущения солнечного света на своем лице.

– Мя-а-а-асо… – просипел Огастус Престон сквозь поврежденные голосовые связки. Его голос походил на шорох лезвия бритвы, когда им проводят по ремню.

Дети начали смеяться.

Страх на темных крыльях проник в мозг Мики. Фонарик выскользнул у него из рук и закружился по земле; Мика споткнулся, вскрикнув от неожиданности, затем инстинктивно потянулся вверх…

…и его пальцы сомкнулись на одной из этих дрожащих красных веревок.

…Минерва уже спускалась по веревочной лестнице вслед за Эбенезером, когда услышала где-то в туннелях голос Шуга – короткий мощный вскрик, который быстро стих. Нейт и Эллен все еще стояли наверху, на краю обрыва, где они договорились встретиться позже.

– Продолжайте наблюдение! – крикнула им Минерва. – У вас есть фонарик?

Эллен мрачно кивнула. Она явно не хотела, чтобы существо, которое Эбенезер поджег и прогнал, настигло их с Нейтом, оставшихся в полном одиночестве. Никто из них этого не хотел…

Минерва повернулась, чтобы присоединиться к Эбенезеру у входа в туннель. Эбенезер посветил туда фонариком. Голос Мики доносился оттуда, куда вел туннель: из глубины скалы.

– Здесь достаточно места только для того, чтобы идти гуськом, – заметила Минерва.

– Я пойду первым, – сказал Эб.

Они забрались внутрь. Луч фонарика запрыгал по стенам. Все они были усеяны отверстиями: одни из них были мелкими и узкими, другие – широкими и глубокими. Минни ежилась, когда проходила мимо отверстий побольше. Казалось, что оттуда может выскочить какое-нибудь голодное существо с незрячими глазами и схватить ее. Запах, который она почувствовала у входа в расщелину, усилился. Он казался ни на что не похожим, но от него у нее на затылке встали дыбом короткие волоски.

Звук их дыхания наполнил туннель. Скала давила на них всем своим весом. Они завернули за поворот. Был ли преподобный где-то здесь, внизу? Неужели Шуг нашел его в этом проклятом лабиринте? Или преподобный сам набросился на Мику? Может, тот потому и орал, что Эймос Флешер вонзил нож ему в сердце… Нет, не могло такого быть! Преподобный никак не смог бы одолеть Мику Шугру. Уж в чем в чем, а в этом Минерва не сомневалась.

И все же… Здесь было так темно. Дезориентирующе. Идеальный вариант для такой рептилии, как этот чокнутый проповедник.

– Впереди расширение, – сказал Эб.

Туннель превратился в огромное темное пространство. Как только Минерва выпрямилась, она увидела ботинки Мики, освещенные лучом его фонарика. Они безумно дрожали, будто его било током.

– Шуг! – закричала она.

…Тепло. Это было первое ощущение Мики, когда он прикоснулся к живой веревке. Восхитительное, успокаивающее тепло.

Гармония. Это было второе чувство – чувство удовлетворения и благополучия, более глубокое, чем все, что он когда-либо испытывал.

– Шуг!

Мика услышал свое имя, но не смог отреагировать. Он купался в этом блаженстве. Не хотел откликаться. Хотел оставаться таким навсегда – совершенно довольным.

Чьи-то руки схватили его за плечи. Они безжалостно тянули его назад. Сволочи! Нет-нет, отпустите, пожалуйста! Не надо…

Он упал в объятия Эбенезера и Минни, и прекрасный туман рассеялся. Мика снова был в черном ящике с Огастусом Престоном… Он вырвался из хватки товарищей и рухнул на пол: мышцы отказывались повиноваться.

– Ты в порядке? – спросила Минни.

– Да. – Он подобрал свой фонарик и снова встал.

– Что случилось?

– Я не знаю. Но я в порядке. Отойдите, – сказал Мика дрожащим голосом.

– Шуг, что?..

– Я сказал, отойдите.

Они так и сделали. Все трое направили фонарики на тело Престона. Оно резко дернулось, как будто пара огромных невидимых рук затрясла его. Затем что-то начало выталкиваться из его спины. Спинной мозг прорвался сквозь тонкую, как бумага, плоть. Дети корчились в темноте, их босые ноги колотили по камню. Беззубый рот Престона открылся, высохшие глаза горели ужасом.

– Оте-е-ец, – выдохнул Престон, брыкаясь, как гигантский новорожденный в поясе из красных веревок. – Отец, не-е-е-ет…

Они в ужасе наблюдали, как из разорванной плоти Престона появилось извивающееся существо. На мгновение оно примостилось на лоскуте затвердевшей кожи, а затем неуклюже рухнуло на землю с громким шлепком. Волокнистые отростки, торчащие из его тела, сломались во время падения – они, должно быть, прикрепляли его к Престону у какого-то невидимого корня.

Связь прервалась, и Престон начал дергаться еще энергичнее. Его рот открылся так широко, что кожа треснула по краям, превратившись в ужасную бескровную рану. Красные веревки, которыми он был прикреплен к потолку, начали лопаться одна за другой. Престон неуклюже дернулся, как неудачливый парашютист, повисший на дереве. Когда предпоследняя веревка оборвалась, Огастус закачался на последней, напоминая болтающийся маятник. Когда и та отсоединилась, Престон рухнул вниз и ударился о камень с безошибочно узнаваемым хрустом кости.

Престон заскулил, пытаясь подползти к тому, что отделилось от его тела. Его руки были раздроблены, острые края костей разрывали тонкую, как бумага, плоть. Он издал жалобный крик – не боли, а одиночества. Плач младенца, брошенного в лесу своими бессердечными родителями.

Было ужасно смотреть на тело, лишенное истинного анимуса, души – по крайней мере, Мика молился об этом даже для такого ужасного человека, каким, несомненно, был Престон, – когда оно корчилось и билось на холодном каменном полу этого негостеприимного места. Это было все равно что наблюдать, как оживает деревянная марионетка: ее ножки дергаются в слабых пароксизмах, безжизненные мраморные глаза дико вращаются в скошенных глазницах.

– Отец… О, пожалуйста, отец мой…

Выстрел был оглушительным. Голова Престона не взорвалась, а скорее смялась, как сухое птичье гнездо. Мозг в развороченной черепной коробке был сухим и белесым, как старая коровья лепешка.

Эбенезер убрал пистолет в кобуру. Все трое уставились сквозь пелену дыма на фигуру, распростертую на камне.