– Хочешь поиграть?

Минерва остановилась. Голос принадлежал ребенку. Собрав всю силу воли, она повернулась к нему. Кто-то сидел на корточках в темноте недалеко от расщелины, к которой она подошла через несколько минут после Шугру. Лунный свет лишь намекал на очертания этого существа.

– Так что? – осведомился голос. – Поиграем?

Ее парализовало. Еще никогда – разве что, может быть, в детстве – ей так не хотелось зажмуриться и исчезнуть. Появиться где-то в другом месте – далеко-далеко, где светит солнце, а мир работает по понятным законам.

– Мы поиграем.

Голос стал суровым. Теперь Минерва могла разглядеть говорившего. К сожалению, могла… Как же ей захотелось ослепнуть! Существо сидело на залитом лунным светом песке, скрестив длинные ноги и разведя колени так широко, что нижняя часть его тела напоминала распахнутые крылья. Отвислый живот монстра распластался на бедрах.

– Иди сюда.

Минерва подошла: выбора не было.

Она села перед ним и скрестила ноги.

– Тебе нравятся игры?

Женщина ошеломленно покачала головой.

Существо улыбнулось. Отталкивающее зрелище…

– А мне казалось, что все дети любят игры.

– Я не ребенок, – с трудом выговорила она.

– Все вы чьи-то дети, – сказало существо.

– Какие правила? – спросила Минерва.

– Мои! – Оно захихикало.

– А ставки?

– Весь твой долг, моя дорогая.

В ее животе зародилось семя ужаса.

– Какой еще долг?

Еще одно тихое хихиканье.

– Все. Ничего. Игра решит.

Облако скрыло луну. Пейзаж потемнел. Глаза существа влажно сверкали.

Давай поиграем, Минни! Будет очень весело!

Его голос изменился. Исчезли детские интонации с придыханием. Теперь он говорил голосом мертвого брата Минервы – маленького Кортленда Этуотера.

…Имя этой звезде Полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки…

Откровение 8:11. Полынь[24]. Полынь, имя этой звезде Полынь… Это был любимый отрывок преподобного. Вода стала горькой, и многие люди умерли. Ему всегда нравилось, как это звучит.

Он сидел в норе внутри скалы. Теперь он сам стал червем. Но не в дереве, о нет. Червем в червоточине. На его пути не было корней. Птицы не клевали его своими острыми клювами. Он был надежно спрятан глубоко в скале. Правда, внизу было темно. Очень темно. Это его немного напугало. Но это ничего. Отец скоро заплатит ему все, что он заработал.

Смех разносился по камням, доносясь отовсюду и ниоткуда. Детский смех. Эймос никогда не любил его. Скольких орущих младенцев он благословил, скольких розовощеких засранцев поцеловал в лоб – и все равно детей терпеть не мог. Их липкие руки, редкозубые улыбки и глупость – все, что обычно нравилось в них людям – Эймос ненавидел. Все дети были бесполезны, пока не становились достаточно взрослыми, чтобы пополнять его казну.

Но сейчас этот смех звучал для него довольно мило. Даже по-ангельски.

Трудно было сказать, сколько времени прошло с тех пор, как он спустился по веревочной лестнице в нижнюю систему туннелей. Естественного освещения здесь не было вообще, но скала как-то странно светилась. Он пополз по главному туннелю, обдирая колени, приближаясь к гулу, доносившемуся откуда-то впереди. Стены туннеля были испещрены отверстиями – похоже, норами. Большими. Они напоминали ему норки в термитнике или соты, в которых могли окукливаться личинки пчел. Но в таких огромных норах… нет, там точно обитали не насекомые.

Эймос продолжал ползти к центру этого гула. Но чем ближе подбирался, тем страшнее ему становилось. Страх пульсировал в его мозгу, рисуя ужасные образы. Он представил себе огромную чашу внутри скалы – чашу, кишащую гигантскими насекомыми. Жуки величиной с бордер-колли. Раздутые тараканы с крыльями, развернутыми веером, размером с крышки мусорных баков. Многоножки с ногами толщиной с детскую руку. Десятки тысяч глаз, ослепших от недостатка солнечного света… Тела насекомых были либо прозрачными, либо дымчато-белыми, что позволяло разглядеть странную работу внутренностей. Они бешено носились по гладкому каменному бассейну, перепрыгивая через трупы своих сородичей. Чаша была усеяна огромными мешками в форме бобов, которые с влажными хлопками лопались, извергая дряблых личинок с кожей, которая потела, как протухший сыр. Эти отвратительные личинки мяукали, как новорожденные младенцы. Стенки чаши были слишком крутыми, чтобы кто-нибудь мог выбраться. Они могли лишь извиваться в ней и отчаянно стряхивать шелуху, ожидая, когда ничего не подозревающий гость свалится сверху…

Эта картина запечатлелась у него в голове. Он не мог от нее избавиться. Внезапно напуганный гулом, Эймос забился в одну из нор рядом с главным туннелем. Там было так тесно, что плечи касались стенок. Он не мог сказать, как далеко и глубоко продвинулся вглубь этой дыры, потому что в какой-то момент та раздулась, как пузырь.

Он свернулся калачиком. Камень был теплым, как плоть. На ощупь это было похоже на утробу матери. Темнота давила на глаза. Эймос старался лишний раз не шевелиться – глупо, наверное, но он боялся случайно дотронуться до… ну, до чего-то дремлющего в глубине этой скалы. Он представил себе безволосую крысу с желтыми зубами, похожими на осколки разбитой посуды; представил, как его рука сжимает ее хвост – толстый, как садовый шланг, комок сальной плоти…

И это было, конечно, страшно. Но крыса, пусть и гигантская, казалась почти нормальной: обычное существо из этого мира, пусть и увеличенное в десять раз. По-настоящему он боялся столкнуться с чем-то таким, о существовании чего даже не подозревал. С чем-то, чего он не смог бы увидеть в своих самых страшных снах, потому что, в конце концов, эти сны все равно были составлены из тех зрелищ и ощущений, которые он наблюдал и испытывал наяву.

У Эймоса вырвался нервный смешок. Скала поглотила этот звук так быстро, как будто он и не раздавался.

Дыхание со свистом выходило из легких. Здесь он был в безопасности. Он ждал и читал наизусть отрывки из Священного Писания, чтобы успокоиться.

– Имя этой звезде Полынь… Полынь… Полынь…

Снова раздался смех. Легкий и жизнерадостный, щекочущий волоски у него за ухом. Почти песня, слов которой он не смог разобрать.

Где-то вдалеке кто-то прошел мимо входа в его нору (Эймос уже думал об этом месте как о собственном). Один из чужаков? Его захлестнула ярость, воздух перед глазами вспыхнул красным. Его подарок не приняли! Отец был перед ним в долгу. Эймос дал ему то, чего тот хотел… Но страх сковал преподобного, не позволяя пошевелиться. Казалось, что он опустился к самому центру земли, погрузился в шипение невидимых голосов, стук и стрекотание машин, сделанных из костей и зубов, – машин, назначение которых он не мог понять. Прекрасных инструментов отца.

– Полынь, – хрипло прошептал он. – Имя этой звезде…

…Мика двинулся дальше по туннелю. На преподобного ему уже было плевать – мстить не хотелось. Каждый мускул кричал от напряжения. Тихий голосок в его голове умолял остановиться и, ради бога, вернуться.

Запах становился все сильнее по мере приближения к его источнику. Мику затошнило от гнилостного зловония, напоминавшего вонь протухших потрохов, маринованных в нафталиновых шариках. Запах был настолько густым, что казалось: еще чуть-чуть – и Мика сможет ощутить его на вкус. Стены словно пульсировали – ту-тум, ту-тум, – и туннель слегка вздрагивал, как толстая артерия.

Ботинок задел какой-то предмет, издавший металлический звон. Мика посветил фонариком – наручники ручной работы, побуревшие от ржавчины. Сколько же им лет? Сто? Такие вещи мог бы носить раб… Вот только они были слишком малы, чтобы застегнуться на запястье взрослого мужчины.

Он двинулся дальше. Он был напуган – о да, просто в ужасе, – но это казалось вполне нормальным. Совершенно естественная реакция, поэтому Мика и не пытался с ней бороться. Затем он наткнулся на ботинок. Детский, невероятно старый. Дрожа, он поднял его. Выцветшая, но все еще различимая надпись на подошве из вулканизированной резины гласила: «Чарльз Гудьир, 1871».

Попадались и другие артефакты: обрывки одежды, сломанные карманные часы, деревянная кукла с выцарапанными глазами.

Туннель плавно изгибался; скала была гладкой, как алебастр. Мика посветил фонариком вдоль свода – такого низкого, что он задевал его головой, даже когда полз. Туннель был покрыт странной грибовидной растительностью, черной и колючей. Он направил на нее луч фонарика – и грибок распался на части, оказавшись дремлющим клубком незрячих пауков. Они сновали по стенам туннеля, легко танцуя на камне, и исчезали в крошечных отверстиях в полу. Мика заметил, что пол и стены были испещрены тысячами одинаковых отверстий – крошечных темных ям, куда не мог проникнуть луч фонарика. Что еще там пряталось?

Отец, отец так хочет пить и есть! Пир горой…

Воздух становился все более спертым. Мика прикрыл нос и рот рубашкой, стараясь дышать неглубоко. На полу он заметил кость. Выбеленную, обглоданную дочиста. Она могла принадлежать животному. Но ни одно животное не отважилось бы спуститься в такое место, не так ли?

Он внимательно посмотрел на кость – длинную, изящную, филигранно обработанную, кончики которой были отполированы временем или… чем-то, что посасывало ее, пока концы не стали гладкими.

И тогда он услышал их. Самые ужасные звуки…

– О некоторых функциях твоих нервных окончаний, Минни, ты даже не подозревала, – сказало существо голосом Корта. – Есть регистры, которые ты не можешь ощутить, а собаки могут слышать звуки, недоступные людям. Я могу помочь тебе услышать эти звуки. С радостью.

Руки существа с длинными пальцами изящно двигались, ногти заострялись. Их движения завораживали. Минерве показалось, что она проглотила кодеиновый сироп от кашля.

– Раскинь руки, – сказало существо-Корт. – Ладони вверх, Минни, пожалуйста.

Она беспомощно повиновалась. Монстр коснулся ногтем места на ее запястье, где под кожей проступали синие вены. Боль была мгновенной и острой, не похожей ни на что ранее испытанное. Слишком больно, чтобы даже кричать.

Он убрал пальцы. Кожа не была повреждена. Никаких следов не осталось.

– Я могу раскрыть тебя, – сказало существо голосом Корта. – Могу заставить тебя почувствовать то, чего ты никогда раньше не ощущала, Минни. То, что в принципе немногие из тебе подобных когда-либо испытывали. Тебе бы этого хотелось?

– Нет, – сказала она. – Я не хочу.

Существо скорчило гримасу. Теперь его голос звучал как детское воркование:

– Ну пачиму-пачиму-пачиму-у? Мы могли бы так повеселиться, ты и я…

Монстр потянулся к ней снова. Минерва вздрогнула, и его палец медленно отдалился. Голова чудовища на тонкой шее была наклонена набок, в глазах отражался лунный свет.

– Мне было больно, – сказало оно голосом ее мертвого брата. – Когда змея съела меня. Мне было так больно, Минни. Ты ничего не сделала, чтобы помочь.

Она судорожно вздохнула.

– Корт, нет, я хотела…

– Но ты не помогла, – злобно ответило существо. – Захотеть – это еще не сделать, Минни. И чем я теперь стал? Дерьмом. Я – змеиное дерьмо.

– Прекрати, – прошептала она.

– Она была розовой, Минни. Солнце просвечивало сквозь кожу змеи. Свет был розовым внутри ее пасти. Розовым с черными прожилками на месте вен. Пахло раздавленными кузнечиками. Я задыхался, но очень долго – слишком долго! – оставался в сознании. Намного дольше, чем ты думаешь. У меня были сломаны ребра, легкие наполнились кровью, но я, кажется, кричал. Помнишь, как звучали мои крики? Держу пари, ты их слышала – ты же сидела совсем недалеко! Правда, на дереве. Целая и невредимая.

– Пожалуйста, прекрати! – взмолилась она.

Существо коснулось другого ее запястья. Боль была невыносимой, пожирающей весь мир. Оно убрало палец. Осторожно подуло на ее кожу. Боль отступила.

– Начнем, любовь моя?

– Нет, пожалуйста, нет…

Оно покачало головой с выражением неподдельной печали, как бы говоря, что контролировать последующие события не в его власти.

– Мы должны.

– Нет, нет, нет…

– Я пуглив и скрытен, но то и дело разрываю на куски опасных животных. Что касается моего имени, там есть три одинаковые буквы.

– Что?

Оно зловеще улыбнулось.

– Игра, моя дорогая.

Это ужасное существо хотело, чтобы Минерва отгадывала загадки? Она чуть не рассмеялась от такой банальности. Затем вспомнила слова, нацарапанные на стене в Престонской школе для мальчиков.

Почему 6 боится 7?

789! 789!

– А что, если я не буду играть?

– Будешь, моя голубка! – Монстр произнес это как неоспоримый факт. – И проиграешь, потому что такие, как ты, всегда проигрывают. Боль, которую ты испытываешь, превзойдет твои самые смелые ожидания. Ты будешь просто поражена глубиной собственных ощущений.

Он печально вздохнул.

– Мне неинтересны твои страдания. Я играл в эту игру слишком много раз. У таких, как ты, не осталось секретов, которые они могли бы мне поведать.

– Так зачем вообще играть?

На его лице появилось выражение, которое в тусклом лунном свете могло сойти за печаль. Существо возмущалось самим собой и вроде как сожалело, что оно такое, каким не могло не быть. Но разве в глубине души не все мы пленники своей природы?..

Ш-ш-ш-ш-х-х-х-х…

Влажный, склизкий звук. Долгий и почему-то хриплый. В нем чувствовалась жуткая жажда чего-то.

Этот звук пронесся через туннель и ввинтился в уши. Мика оказался не готов к охватившей его панике.

Он ощутил впереди проход и прикрыл стекло фонарика пальцами, пропуская через них ровно столько света, чтобы разглядеть скалу прямо перед собой. Совершенно не хотелось объявлять о своем присутствии тому, кто мог там скрываться. Мика крался вперед, чувствуя, как кровь приливает к сердцу; от его стука кружилась голова.

Звуки усилились. Боже милостивый, что же могло их издавать?

Туннель закончился, и Мика снова смог встать на ноги. Он оказался в каком-то подземелье. В каком-то…

…логове – это слово тревожно вертелось у него в голове.

Мика был заключен в пузыре глубоко внутри скалы – возможно, в самом ее центре. Он не мог определить его размеры, но в слабом свете, просачивающемся сквозь пальцы, можно было разглядеть, что стены по обе стороны туннеля уходят вверх, создавая слабое представление о размере ниши. Это был скорее не пузырь, а куб. Или…

ящик.

Чавкающие звуки стали громче. Кто бы их ни издавал, он находился где-то здесь. Осторожно, с сильно бьющимся сердцем, Мика убрал один палец со стекла фонарика. На пол пещеры упала полоска света. Камень был черным, как обсидиан. Звуки прекратились. Все тревожно замерло. Мика представил, как тысячи глаз поворачиваются в его сторону.

«Эймос Флешер, – подумал он. – Это ты?»

Но он знал, что это будет не преподобный, как бы ему этого ни хотелось. Флешер мог представлять серьезную угрозу, но звуки в темноте вызывали гораздо более сильный ужас. Они проникали прямо в вены, вселяя страх в сердце.

Отец…

Он сдвинул еще один палец со стекла фонарика. Увидел странный фрагмент кости и истлевший клочок одежды. Форма? Фонарик на мгновение потускнел, будто контакты на батарейках вышли из строя. О господи… Не сейчас. Только не это.

Он поднял третий палец. Луч света прорезал пещеру и коснулся каменной стены в тридцати метрах от него.

В свете фонарика что-то промелькнуло. Белое, шустрое, похожее на червя. Сплетение трубок или что-то в этом роде – Мике смутно показалось, что это гигантская личинка, которую разрезали на части, а затем сшили сегменты так, чтобы они отдаленно напоминали человеческое тело.

Он убрал со стекла последний палец, чувствуя, как к горлу подступает страх, и провел лучом по комнате, пытаясь охватить как можно больше: хотел понять, с чем имеет дело.

И увидел это…