«Какой же никчемный слюнтяй», – подумал Эймос, вкладывая пистолет в руку Вирджила.

Глаза идиота затуманились, из них потекли ручейки слез. Эймосу пришлось подавить отвращение. Вирджил пригодился в трудную минуту, но теперь он был бесполезен. На самом деле Эймос уже размышлял о том, как избавиться от этого балласта. И вот появилась прекрасная возможность убить двух зайцев одним выстрелом.

Вирджил кивнул в ответ на простые указания преподобного, послушный, как ягненок. Затем начал стрелять. Эймос не стал дожидаться результата. Он побежал вверх по склону, поскальзываясь на сухих сосновых иголках. Он весело смеялся, потому что было что-то неописуемо смешное в событиях последних часов… Он не мог прекратить смеяться, даже когда прикусил губу так сильно, что из ранки полилась кровь, – а потому продолжал, задыхаясь, испускать эти визгливые отрывистые звуки.

«Иов 8:21, – подумал он. – Он еще наполнит смехом уста твои и губы твои радостным восклицанием. Аллилуйя, хвала тебе, и так далее, и тому подобное!»

Он бежал так быстро, как только могли нести его ноги, а сзади продолжали раздаваться выстрелы. Бам-бам-бам-ба-а-ам! Выстрелы резко прекратились, и лес погрузился в густую тишину. Прощай, Вирджил! До новых встреч! Прощай, Одноглазый! Счастливого пути никому из вас, и пусть сатана полакомится вашими гениталиями в аду!

Он спешил к Черной скале, не чувствуя усталости и не замедляя темп. Его переполнял безграничный запас энергии. Хотя ноги у преподобного словно налились свинцом, а в груди жгло, он чувствовал себя как те африканские негры, которые развили невероятную выносливость сердечно-сосудистой системы, когда их преследовали по вельду голодные львы. Он мог пробежать хоть кругосветку!

Его глаза на мгновение закрылись. Чудесное создание лежало там, запечатленное на его веках. О, что это было за зрелище…

Ты прекрасен.

Эта мысль вызвала у Эймоса благоговейный трепет.

Существо было не менее двенадцати метров ростом. Длинные, четко очерченные ноги и руки. Плоть гладкая, как фарфор. Выпяченный живот, как у женщины, ожидающей какое-то непостижимое потомство. Сердце Эймоса дрогнуло при виде того, как это существо пробиралось сквозь деревья. Голова у него была огромная. Рот растянулся во все лицо – казалось, оно улыбается, но, поскольку рот повторял изгиб черепа, улыбка эта вряд ли хоть когда-то менялась на что-либо другое. Его глаза были невыразимо черными и тусклыми, как пуговицы: Эймос представил себе четыре маленьких отверстия в их центре, куда швея могла бы продеть нитку.

Существо пробиралось между деревьями медленно и как-то игриво. В его движениях чувствовалась некоторая робость. Глаза Эймоса подрагивали в глазницах, как будто что-то оказывало на них огромное давление… дергались, как тараканы на раскаленной сковороде. Он понимал, почему глазам приходилось так тяжело: они пытались разглядеть форму за формой. У существа было другое лицо, скрытое под тем, которое Эймос мог увидеть, – хрупкие человеческие глаза и слишком невосприимчивый ум мешали рассмотреть истинный облик этого невероятного создания.

Эймос вспомнил, как существо склонилось над спящими детьми, обнюхивая их, как койот нюхает гниющую тушу. Прорези в середине его морды расширились. Черный язык, скользнув по лишенным плоти губам, прошуршал по ним, как наждачная бумага. У него не было зубов как таковых – лишь клочья влажной плоти болтались во рту, напоминая Эймосу волокнистую сердцевину тыквы.

Затем оно извлекло флейту. Его пальцы проворно заплясали по всей длине инструмента, извлекая звуки, от которых у Эймоса волосы встали дыбом. Дети как по команде поднялись. Их глаза оставались закрытыми, но тела уже функционировали. Они взялись за руки. Существо начало танцевать. Зрелище одновременно ужасное и притягательное: странные движения его конечностей, безумное ликование, с которым оно подпрыгивало. Дети подражали ему, так же неестественно дергая руками и ногами.

Существо, приплясывая, скрылось в лесу. Дети последовали за ним. Они шли быстро – казалось, их ноги не касались земли. Вирджил застыл на месте, разинув рот от изумления. Эймос встряхнул его, а когда это не помогло, сильно ударил наемника по лицу. Глаза тупицы затуманились, в них появился слабый блеск.

– Мы должны следовать за ним, сын мой.

– Да. Следовать… – Вирджил с усилием сглотнул. – Это я могу!

И они так и сделали, упорно продвигаясь вперед в погоне за процессией. Потом на них напали назойливые чужаки, но в итоге эти двое оказали Эймосу неоценимую услугу, удалив из процесса второстепенного игрока и, как он надеялся, заодно уничтожив и самих себя. Жизнь становилась ярче!

Деревья теперь уступили место поляне. Лунный свет падал на пустое пространство, освещая взметенный ветром песок и Черную скалу, настороженно возвышавшуюся вдалеке. В том же лунном свете Эймос мог разглядеть маленькие отпечатки ног на песке. Он последовал за ними, и сердце его пело.

Он выполнил свой долг. Теперь ему предстояло получить награду. Какую форму она примет? Ему не нужны были ни деньги, ни слава, ни какие-либо другие вещи, на достижение которых обычные люди тратят свою обычную жизнь. Он жаждал знаний. Понимания того, как устроен этот мир – или миры за его пределами. Взгляда за занавес. Он хотел увидеть бога – но не того, перед кем склонялись его прихожане, а того бога, который и привел его сюда: бога мух и крови. Хотел поблагодарить его за то, что он создал Эймоса Флешера таким, какой он есть.

Следы вели прямо к Черной скале. Оттуда доносился тихий гул. Он пошел по следам вокруг скалы, оглядываясь по сторонам (не преследует ли его кто-нибудь?), и остановился. Там – далеко, но он смог разглядеть – вроде как мелькнул луч фонарика? Эймос оскалил зубы. Чужаки. Ублюдки! Он надеялся, что Вирджил убил одного из них и, возможно, ранил другого. Но одноглазый казался человеком, который очень хорошо умеет стрелять… Неважно. Как только Эймос получит свою справедливую награду, он разберется с ними. О да, он мог не торопиться. На свете не существовало никого, кто мог бы им помочь.

Эймос ускорил шаг, сглатывая кровь из разбитой губы. Скала наклонилась на девяносто градусов, открываясь ему. Он побежал к ней. Его пот смешался с ланолином из помады и липкими струйками скатился по щеке. Эймос рассеянно вытер их и замурлыкал старую евангельскую песенку:

Эймос споткнулся и замахал руками, чтобы не упасть. Затем снова встал на ноги и пошел дальше, во весь голос распевая глумливую песенку, которую начал сочинять на ходу. Его густой баритон старательно разносил над пустошью мелодию, в которой сквозило предвкушение обещанной награды:

Наконец он добрался до расщелины в скале. Из ее устья исходило странное свечение. Шаги раздавались в окутывающей темноте, царившей за входом.

– Ты играл, ты тер свой смычок. Тер, тер, тер… – произнес знакомый голос.

Существо сидело на песке метрах в пяти слева от Эймоса. Луна освещала его устрашающие очертания, отражаясь от яйцеобразного черепа. Оно говорило, в точности копируя сестру Мюриэль.

Ты всегда был грязным мальчишкой, Эймос Флешер. Самым грязным из всех, что жили по сегодняшний день. Ты знаешь, что произойдет, если ты продолжишь возиться со своей грязной палкой? Она отвалится. Вот именно! Отвалится, как зимняя сосулька. И тебе будет очень стыдно, не так ли? Придется закопать ее во дворе, как собака косточку. Твоя моча-а-а просто выльется из дыры, откуда когда-то торчала твоя палочка, Эймос. Да, это такая же истина, как то, что Христос восседает на Небесах.

Эймос отступил на шаг. Именно теперь он осознал, насколько он одинок, за много километров ото всех.

– Я сделал то, что ты просил.

Существо издало звук, похожий на стрекотание насекомого.

– Я ни о чем тебя не просил, – сказал монстр голосом сестры Мюриэль.

Тонкая нить беспокойства врезалась в сердце Эймоса. Существо продолжало стрекотать. Было слишком темно, чтобы разобрать, исходил ли звук из какой-то части его странной анатомии или это была разновидность смеха.

– Не я, нет-нет-нет! – сказало оно голосом, который мог бы принадлежать самому Эймосу: высоким, с придыханием – голосом ребенка, который научился выговаривать слова. – Мой отец просил… мой отец, мой отец, мой папанечка…

– Твой… твой отец?

Существо сидело на корточках на песке, снова и снова повторяя эти два слова:

– Мой отец, мой отец, мой отец…

Осознание потрясло Эймоса. Оказывается, его собеседник был не более чем комнатной собачкой кого-то гораздо более могущественного! Когда Эймос понял это, внешность существа – раздутое брюхо, птичьи лапки и глаза-пуговицы – стала казаться ему отвратительной. Сгорбившись в темноте, оно бормотало одни и те же два идиотских слова: «Мой отец». Это была просто птица-переросток майна, обладавшая талантом производить впечатление… Теперь Эймоса тошнило от одного взгляда на существо – оно ничем не отличалось от тех слабоумных детей в приюте, которых он с удовольствием колол булавкой.

– Где? – спросил он. – Где он, грязная ты тварь?

Существо подняло руку, указав изящным длинным пальцем на расщелину.

– Мой отец ждет.

…Мика обогнул Черную скалу. Минерва отстала, все еще потрясенная встречей с Вирджилом, и он продолжил путь без нее. Возможно, ей лучше было не вмешиваться.

В голове Мики царил сумбур, ему не хватало большого количества информации, так что при обычных обстоятельствах он бы отступил и перегруппировался. Но времени не хватало, и его охватила ярость – более сильная, чем все чувства, что он испытывал за последние годы. Сильнее, чем его ненависть к Сиборну Эпплтону или даже к своему старому капитану Бичвуду.

Он убьет преподобного. Следовало сделать это, как только он впервые увидел его. Мика практически почувствовал исходившее от того безумие. Да, у настоящего сумасшествия был запах: вонь старого, прогнившего пола, пропитанного кошачьей мочой. Мика ощутил злобу, скопившуюся в дымящихся недрах души преподобного, и ему следовало бы пустить Флешеру пулю в лоб прямо тогда… Но Чарли и Отис лишили его такой возможности.

Мика и сам не заметил, как подошел к расщелине. Он был так поглощен мыслями о мести, что потерял счет времени. Луч фонарика погрузился в провал. Тревожные синие тени сменились более глубоким, обволакивающим мраком. Мика развернулся на каблуках, встревоженный ревом сирены в своем подсознании.

Что-то неподвижно маячило на песке. Огромная человекоподобная фигура, освещенная лунным светом.

Прекрасный вечер для прогулки, а, рядовой?

Это был голос капитана Бичвуда. Существо издало ужасный хлопающий звук, как будто огромный таракан сложил крылья-панцирь.

– Мой отец ждет, – произнесло оно голосом Бичвуда. – Мой отец просто даст немного воздуха этим детям, рядовой Шугру. Просто немного воздуха… Мой отец хочет пить. Так хочет пить! И есть. Да. Мясо.

Его пасть широко раскрылась, разломив лицо надвое. Затем челюсти сомкнулись со звуком, похожим на стук деревянных досок друг о друга.

Пир горой. Мой отец, мой отец, мой отец…

Оно указало на расщелину. Мика сделал несколько шагов в том направлении, не сводя глаз с существа. Оно не двигалось и не пыталось остановить – наоборот, словно подталкивало его внутрь. Мика опять направил луч фонарика в щель. Посыпалась пыль, сверкая в луче света.

Мой отец ждет…

Мика вошел в расщелину. На лбу выступили капельки пота. Он вытянул руку, чтобы сохранить равновесие, и кончики пальцев коснулись стены пещеры. Мика отпрянул, снова встревоженный мягкостью и какой-то мясистой поверхностью скалы. На ощупь это было похоже на кожу больного старика, растянувшуюся и ставшую липкой от старости и болезней. Темнота поглощала Мику с неестественной жадностью; она жадно тянулась к слабому лучу фонарика, вгрызаясь в его сияние невидимыми черными зубами.

Он прошел под колонией протеев и довольно быстро оказался у обрыва. Веревочная лестница со стуком билась о камень, раскачиваемая сквозняком (а может, кто-то недавно спускался по ней). Мика посмотрел вниз, на вход в туннель, и уловил запах – слишком слабый, чтобы в его реальность можно было поверить. Запах, напоминающий о детстве: смесь ароматов жевательной резинки и дешевых духов, крови с ободранных коленок и шоколадных монеток, завернутых в блестящую фольгу. Там было все это, только в извращенном виде: в смеси с запахом, которым пропитан дом престарелых, – запахом болезни и пыли, пожелтевшей вонью гниющих изнутри тел.

Мике показалось, что он различает кого-то сгорбившегося у входа в туннель, но разум не мог полностью осознать то, что видели глаза. Человек непостижимого возраста: двести, триста, тысяча лет. Мике представилось, как это мерзкое существо дрожит в темноте внизу, ухмыляясь своим молодым ртом с черными, как деготь, деснами…

Челюсть Мики напряглась.

– Я иду, – прошептал он.

Он сунул фонарик в карман и опустил с края расщелины одну ногу, коснувшись первой перекладины лестницы. Когда лестница оторвалась от скалы, лишив Мику равновесия, он схватился за веревки, удержался на ногах и спустился по ней. В кармане у него блеснул фонарик, и бледный луч на миг осветил пространство внизу.

И тут раздался смех – густой, гортанный смех ребенка.

В темноте внизу Мика различил странные, извивающиеся движения каких-то фигур, и у него сжался мочевой пузырь. Страх заполнил мозг. Какое-то время он стоял как вкопанный, затем медленно вытащил фонарик из кармана. Когда он снова посветил вниз, там никого не было.

Лестница ударилась о камень. Нога коснулась дна расщелины. Мика отпустил лестницу, повернулся – и посветил фонариком в туннель.

Луч высветил начало системы пещер, вырубленных в скале. Мика подобрался ко входу. Туннель шел прямо метров шесть, а потом изгибался. Стенки были испещрены отверстиями, как сотами. Одни соты были маленькими, а другие казались достаточно большими, чтобы в них могло поместиться человеческое тело. Мика задался вопросом, насколько обширной может быть эта сеть туннелей и куда они могут вести.

Тело напряглось, в голове стучало. Мика нырнул в едкую темноту.