Покайся. Будь исполнен раскаяния. Будь отцом, в котором они нуждаются.

Преподобный Эймос Флешер сидел, скрестив ноги, на полу часовни. Ее построили по его точному проекту его собственные прихожане. В течение нескольких месяцев он читал здесь проповеди с кафедры. Паства внимала его словам с кротостью ягненка, которую он сам взрастил и к которой так привык. Но теперь их доверие к нему пошатнулось. Сначала он был возмущен их предательством – его ярость была столь сильна, что он представлял, как будет колотить их по головам, пока от черепов не останутся одни окровавленные осколки…

Но затем Голос заговорил, и Эймос прислушался. Теперь он понял, что лучший способ вернуться в сердца своего народа – это искупление. Ему нужно было преклонить колени.

Смирись, Эймос. Смирись перед Богом и перед этими нечестивыми обстоятельствами. Они сами хотят, чтобы ты вернулся в их сердца.

Эймос встал и прошелся между скамьями. Вдохнул лимонный аромат воска для дерева (он настоял на конкретной марке, потому что каждая мелочь в Маленьком Раю должна была быть идеальной). Остановился перед окном часовни… Над поселком нависла ночь. Флешер увидел в стекле свое отражение: щеки покрывала трехдневная щетина, глаза глубоко запали в глазницы.

Ну и неважно. Скоро он почувствует себя намного лучше. Ему пообещали, верно же? Оставалось только выполнить свою часть сделки, причем ему не придется действовать в одиночку.

Обещанная помощь теперь скрывалась в воде, в пище, которую они ели, и в воздухе, которым дышали. Ничтожные людишки не могли противостоять силам, направленным против них.

Эймос всегда воспринимал их как жалких муравьев, которые обязательно вернутся к нему, ведомые локаторами в их крохотных мозгах.

Он поправил волосы, аккуратно уложив их. Затем расправил плечи и выпрямился во весь рост. Шоумен всегда должен чувствовать момент.

Флешер прошелся между скамьями к входным дверям. Его руки ухватились за медные ручки. Слева была выгравирована буква М, справа – Р.

– Начнем представление!

Он распахнул двери. Затем подал знак Вирджилу звонить в колокол. По всей территории, плавно уносясь в негостеприимный лес, раздался звон.

Эймос раскинул руки.

– Придите, дети мои, – прошептал он. – Возвращайтесь ко мне…

Он видел, как люди брели на площадь. Сначала шли по одному, но вскоре начали подтягиваться целые семьи. Напуганные, подавленные… Эймос исцелял их души. В этом заключался его дар. Его голос был бальзамом для их израненных сердец…

Люди стояли перед часовней, как испуганные животные. Ее манящий свет падал на плечи Эймоса, и тот видел, как этот свет отражается в глазах паствы.

– Я стою перед вами, полный раскаяния. Я молю вас о прощении! – сказал он. – Я очень, очень сожалею…

Нейт был рядом с Эллен, когда зазвонил церковный колокол. От каждого удара стены хижины содрогались. Мальчик подошел к окну. Преподобный стоял в дверях часовни, раскинув руки в стороны.

Эллен открыла дверь. Они с Нейтом вышли на лужайку. Да, весь день этих тварей было не слышно, но кто знает – может, ночью они появятся? Раньше они всегда приходили ночью.

Люди начали выходить на площадь.

«Они выглядят такими потерянными», – подумал Нейт. На лицах многих прихожан были робкие, полные надежды улыбки. Они шли, наклонив головы вперед и указывая пальцами назад, что выглядело карикатурно – ни дать ни взять поросенок Порки, тянущийся к пирогу, что остывал на подоконнике. У всех было одинаковое сонное выражение лица.

Мимо проходил его отец.

– Ты идешь, Нейт?

– Не, не хочу. – Нейт бросил на него равнодушный взгляд.

Отец засунул руки в карманы и попытался улыбнуться, но его губы отказались слушаться.

– Все наладится, приятель. Поверь мне. Преподобный поможет…

Нейт схватил Эллен за руку. Отец, заметив это, опустил голову и слегка кивнул, а затем последовал за остальными.

– Ты правда не пойдешь? – спросила Эллен.

– Я ему не доверяю… – Нейт покачал головой.

– Преподобному или твоему отцу?

«Как будто хоть один из них заслуживает доверия», – подумал Нейт.

– Входи, входи, – сказал Эймос. – Входи в дом света.

Нелл Конкрайт – прокаженная тварь, коварная сука, ведьма и шлюха – остановилась на пороге часовни. Она облизнула губы, словно физически ощущая голод по всему, что находилось внутри. Но не смогла заставить себя войти. Лишь холодно посмотрела на Эймоса.

Эймос ждал. В воздухе повисло напряжение. Его сердцебиение участилось. Муж Нелл шагнул вперед, протиснулся мимо жены и вошел в милосердное тепло часовни. Нелл потянулась к нему, но тот оттолкнул ее грубым, резким движением, словно стряхивая с рукава перхоть. Его взгляд был прикован к Иисусу, распятому на кресте, где Он вечно страдал за грехи человечества. Нелл Конкрайт уставилась на Эймоса, и ее холодность сменилась покорной беспомощностью. Эймос улыбнулся ей мягкой улыбкой. Эта строптивая тварь наконец опустила голову и последовала за мужем внутрь.

Эймос сразу понял, что они в его власти. Их разум. Их души.

Он мог владеть и пользоваться ими точно так же, как и раньше. Он едва сдержал улыбку, понимая, что в последнее время она придавала ему несколько нездоровый, безумный вид.

Они пришли. Кто-то был полон решимости, а кто-то напуган, некоторые даже сердились (что неудивительно), но все они пришли.

Заклинание сработало. Старая черная магия. Его прихожане подходили к нему, и Эймос возлагал руки на своих людей, похлопывал их по плечам. Он изо всех сил сдерживал себя, опасаясь потерять контроль над руками: так хотелось ломать эти плечи, раздирать все эти мокрые от слюны губы, выцарапывать глаза, полные слепого обожания!

Ублюдки и стервы, предатели и еретики, твари…твари…твари… твари…

Большинство из них благодарно улыбались ему, как побитая собака, которая все еще виляет хвостом, когда ее гладит жестокий хозяин.

Когда все собрались внутри, Эймос выглянул из дверей. Лес подступал со всех сторон. Генераторы работали с перебоями – к этому времени у них осталось всего несколько галлонов бензина. Свет потускнел и начал мерцать.

Эймос уставился в лес. Он ничего не видел, но чувствовал, что за ним что-то наблюдает. Что-то черное и примитивное, созданное из крови и старых костей, дышит ему в ответ. Поддерживает его. Это нечто, чем бы оно ни было, хотело, чтобы он преуспел, и помогало ему. Его молчаливый благодетель.

– Спасибо, – тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Эймос вернулся внутрь, закрыл двери и поднялся на кафедру. Он наслаждался теплыми, одобрительными взглядами своих прихожан. И неважно, обожали ли они в этот момент его лично или же саму сакральную обстановку – часовню, неудобные деревянные скамьи под их задницами, библейские стихи, которые они произносили распухшими губами, как коровы, пережевывающие жвачку. Какой бы ни была причина, он впитывал их жалкую надежду, как губка.

– Братья и сестры. Дьявол пришел в Маленький Рай.

При этих словах они не подняли шума, не удивленные этим фактом.

– Последние часы и дни я провел наедине с нашим Господом. Было непросто. Иногда, всего на мгновение, я чувствовал, что теряю Его. Теперь я скажу все прямо. Я никогда не лгал вам, – солгал он. – Я никогда не лгал вам. На наши головы обрушилось зло. Это куда более черное зло, чем вы способны себе представить. Оно где-то там, в этих лесах. Я знаю, о чем вы думаете: «Преподобный, разве это не вы привели нас сюда?» Да, действительно. Это самое идеальное место, которое можно найти в этом плотском мире. Я пытался подарить вам это совершенство.

Его голос стал более глубоким и слегка гневным.

– Я отдал за вас свою жизнь. Я рисковал жизнью каждый день, чтобы дать вам покой. И есть ли у вас этот покой? Сестра Конкрайт, вы чувствуете его?

– Я не знаю, – ответила Нелл Конкрайт, удивленная тем, что к ней обратились с таким вопросом.

– И вы обвиняете меня… Нет-нет, не отвечайте на этот вопрос. Я знаю. Его глаз устремлен на воробья.[20] – Эймос приложил палец к векам и оттянул их, обнажая налитые кровью белки. – Итак, почему и как это зло обрушилось на нас – на избранных, посвятивших свою жизнь свершению добрых и святых дел? Понимаете, дьявол хитер. Он охотится за апатией и ленью и наслаждается этим. Он заглядывает глубоко в сердца и находит зло, таящееся там. Это его самый сладкий нектар, о да.

В часовне стало теплее. Над губами и на лбах прихожан выступил пот. В их глазах появился тот тусклый блеск, который так хорошо был знаком Эймосу. Они пришли в восторг. Практически пускали слюни! Эймос еле сдержал ухмылку. Он собирался заставить их заплатить за непослушание. Поплатиться за то, что они с ним сделали. За то, что напугали его и лишили власти, пусть даже на мгновение.

– Я здесь, чтобы поговорить о болезни, братья и сестры! Болезни духа. Коварная болезнь разъедает вас изнутри. Она пришла снаружи, да! Как только вы впускаете это в себя – все-е-е, теперь в вас сидит настоящий дьявол, которого нужно искоренить! И я здесь, чтобы сказать вам, что эта болезнь проникла в Маленький Рай задолго до того, как в лесах появились эти твари. О да! Они просто следовали за зловонием гнилых душ, слетаясь, как мухи на мусорную кучу. Как сюда попала эта болезнь, спросите вы? Она была привнесена контрабандой единственным доступным способом: в сердцах, умах и душах. В твоей душе, брат!

Он ткнул пальцем в Реджи Лонгпре. Тот вздрогнул.

– И твоей, сестра!

Он перевел палец на Нелл Конкрайт, на лице которой появилось страдальческое выражение.

– И твоей! И твоей! И твоей!

Эймос хлопнул ладонями по кафедре, и прихожане вздрогнули на скамьях.

– Глуп тот, кто продолжает утверждать, что выигрывает, когда проигрывает, – продолжил он, вновь становясь спокойным. – Сначала я не хотел замечать этого яда. Я просто не мог в это поверить! Как мог мой собственный народ, мои избранные, принять такую грязь в свои души? Но я молился, чтобы Господь снял эту пелену с моих глаз, чтобы я мог видеть ясно. И да, Бог помог мне – и я увидел все до ужаса ясно! Я видел бурлящую реку злобы, текущую через сердце Маленького Рая. Рая, который я построил для всех вас! Рая, ради которого я чуть не умер! Рая, который кое-кто из вас осквернил предательством и грехом!

Никто не выступил против него. Он знал тайны их сердец. Знал, кто кого предал, кто воровал, лгал, мошенничал и творил злодейства против своих ближних. Такова была цена за вход в его святая святых: «Расскажи мне свои секреты, дитя мое. О них будем знать только Бог и я». Они все добровольно заплатили эту цену.

– Сестра Редхилл. Встань.

Мод Редхилл поднялась со скамьи. Она потеряла мужа, ее дети пропали без вести. Ее лицо выглядело постаревшим и измученным, напоминая подгоревшее тушеное мясо в парике. Эймос едва не рассмеялся, представив себе этот образ.

– Чего ты заслуживаешь, сестра Редхилл?

– Чего я… – растерянно повторила она.

– Заслуживаешь, сестра. О-о-о, это всегда тяжело, да? Когда речь перестает идти о том, что мы можем дать Господу и нашим ближним, и нас спрашивают, в чем мы нуждаемся, чего заслуживают наши маленькие голодные сердца… Так чего ты заслуживаешь, сестра? Скажи мне правду.

Через некоторое время глупая сучка выплюнула:

– Мы заслуживаем покоя. Мы все пришли сюда за покоем.

– И что же… мы его получили?

– Нет. Сначала да, но потом он исчез.

– И вы вините в этом меня. Не так ли, сестренка?

Она начала дрожать, прижав руки к бокам. Эймос одарил ее зловещей улыбкой.

– Можешь даже не отвечать. Ты, и человек рядом с тобой, и человек рядом с ним – все вы! Ваши сердца ожесточились против меня. Вашего пророка. Вашего отца. Единственного истинного глашатая Господа. Вы бросили меня и связались с чужаками. И это после всего, что я для вас сделал! – сказал он яростно, брызгая слюной. – Вы неблагодарные негодяи.

Вот увидите, сволочи. Вы увидите, что вы натворили, все вы.

Он закрыл глаза, пытаясь говорить спокойно.

– Я мог бы отстраниться… Мог бы? – Он покачал головой. – Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Я никогда не отворачиваюсь от ваших проблем. Я всегда взваливал ваши проблемы на свои плечи. И я не собираюсь менять это сейчас.

Взглянув на прихожан, он увидел, что их глаза влажно заблестели. Мощное отвращение пронзило его изнутри при виде их униженной, трусливой нужды, при виде их лиц, похожих на кучку раздавленных собачьих экскрементов.

– Вы, наверное, задаетесь вопросом, где я был в последние часы. Что ж, сейчас я расскажу вам. Прошлой ночью, когда мне было совсем плохо, я услышал голос, – сказал он. – Это был не Голос Господа. Он был холодным. Жестоким. Я последовал за этим голосом в лес.

По собранию пронесся тихий шепот.

– Было ли мне страшно, братья и сестры? Да. Но пошел ли я, несмотря на страх? Да. Чтобы защитить вас. Дети мои… – Он сделал небольшую паузу, позволяя им осмыслить услышанное. – Я шел как в тумане! И в конце концов оказался на небольшой поляне. Там стояло существо. Фигура из чистой тьмы.

Волна беспокойства, прокатившаяся по собранию, стала заметнее. Эймос позволил их страху забродить и созреть. Он наслаждался ужасом, который ясно читался на всех лицах – особенно на лицах хнычущих детей.

– Зловоние окутало меня. Запах, как от трупов в склепе. И это нечто заговорило. Я никогда не слышал ничего подобного. Звучало оно резко, как бритва. Было больно даже стоять и слушать его. Я спросил его, чего оно хочет. Оно подняло руку и указало. Но не на меня. О нет…

Эймос замолчал. Напряжение в переполненной церкви росло.

– А на кого? – с мукой в голосе спросил док Льюис. – Кто ему нужен?

Эймос повысил голос на идеальную октаву: почти до шепота, но все же достаточно громко, чтобы его могли услышать.

– Дети. Оно хочет ваших детей.

Собравшиеся взорвались. Матери обхватили руками своих сопливых отпрысков. Взрослые мужчины хныкали, как испуганные младенцы.

– Ему нужны ваши дети, матери. Ему нужны ваши сыновья и дочери. Он хочет увести их в лес и заняться дьявольщиной.

– Вы не можете позволить этому случиться! – закричал кто-то.

– Но за что? Что они натворили? – закричал брат Конкрайт.

– Грехи отцов! – торжественно припечатал преподобный.

Прихожане были доведены до исступления. Все они вытаращили глаза и дрожали. Дети всхлипывали на руках у матерей.

«О, как все удачно сложилось», – подумал Эймос.

– Оно требует, чтобы мы отдали наших детей, – продолжал он, перекрикивая их блеяние. – Было обещано, что если мы это сделаем, то остальные будут спасены.

Раздался общий вопль, от которого задрожали потолочные балки. Эймос опустил голову. Прихожанам могло показаться, что их пророк очень подавлен. Но на самом деле он улыбался и пытался это скрыть. Его тело сотрясала дрожь. Он не плакал – просто украдкой смеялся. Смеялся так сильно, что у него потекли слезы.

Эймос поднял голову. Слезы веселья текли по его щекам, но тупоголовые прихожане, несомненно, приняли их за проявление скорби. На его лице появилась гримаса печали, постепенно сменившаяся выражением стальной решимости.

– Вы думаете, я принял его условия? Я имел на это полное право, учитывая ваше злобное поведение по отношению к вашему любящему пророку? Или же все-таки подставил другую щеку, как повелевает наш Господь? Ну?.. Ну?

Они уставились на него, ожидая чего-то. Слезящиеся глаза, мокрые от слюны губы… Они вызывали у Эймоса отвращение. С таким же успехом он мог бы читать проповедь копошащейся массе личинок.

– Братья и сестры, я содрогнулся. На карту была поставлена моя душа. Но я посмотрел прямо на эту мерзкую тварь и сказал: «Нет!» – Он ударил кулаком по кафедре. – «Нет! Нет, ты не тронешь наших детей! Нет! Нет! Я не позволю тебе забрать их, демон из преисподней!»

Люди разразились бурными аплодисментами. Они хлопали так сильно, что Эймосу показалось: еще чуть-чуть – и их сведенные судорогой руки сломаются, как сухие ветки.

– Хвала тебе! – крикнул кто-то.

– Прими нас в свои объятия! – крикнул кто-то еще.

– НЕТ, демон, ты не выиграешь эту битву! – прогремел Эймос. – Потому что Господь Всемогущий на нашей стороне! Он наблюдает за нами со Своего небесного престола и не позволит такой мерзости, как ты, забрать нашу самую ценную награду!

– Мы воздеваем руки к Господу! – закричала Мод Редхилл, заливая свое жирное лицо слезами. – Отец наш, мы любим тебя!

– Мы будем сражаться с тобой у ворот, исчадие ада! – провозгласил Эймос.

– Аллилуйя! – воскликнули собравшиеся.

– Мы сразимся с вами на равнинах!

– Хвала нашему пророку!

Эймос шикнул на них.

– Скажите это. Скажите. Скажите «покой», дети мои.

– Покой, – нараспев произнесли они.

– И наконец адский зверь сказал: «Я получу их!» – и исчез, оставив после себя кислый запах серы. Затем я вернулся в Маленький Рай. Я понял, что мне нужно сделать.

Губы молящегося в третьем ряду шевельнулись в безмолвной мольбе: «Помоги нам, пророк». Эймос с трудом мог вспомнить имя этого человека. Эрл и что-то там еще. Или Мерл. Он был коренастым, с преждевременно облысевшей яйцевидной головой. Лысый Эрл… Эймосу было наплевать на этого слабака. Все они были слабаками. Сломленными, ожидающими, пока кто-то придет и починит их. Они были человеческим отребьем. Потраченные впустую жизни, испорченная кожа. Он был для них всем, а они для него ничего не значили. Он ничего не мог больше из них извлечь.

Так что поле пришлось перепахать. В некотором смысле то, что должно было произойти, было лучшим решением для всех.

– Сможете ли вы справиться без меня? – Он схватился за кафедру. Ему нужно было услышать, как они это скажут.

– Нет, – ответил Реджи Лонгпре чистым, как звон колокола, голосом.

«Нет», – отозвалось эхо.

Эймос спросил:

– Есть ли смысл вам жить без меня?

– Нет, – ответили жители Маленького Рая.

– Именно. Я – лучшее, что с вами случалось.

Бурные аплодисменты.

– Спасибо тебе за все, пророк! Ты единственный. Единственный! Я прошу прощения за свои проступки! – выкрикнула Нелл Конкрайт.

– Сядьте и ведите себя тихо, – холодно приказал он им. Все разом сели, словно единый разумный организм, исполненный жалкого подобострастия.

Эймос подал знак Вирджилу, и тот выкатил из ризницы тележку. На ней стояли стопка пластиковых стаканчиков и два кувшина с жидкостью – один красный, другой фиолетовый.

…Вирджил положил много сахара. Целый пакет, боже правый… Преподобный сказал, что напиток должен быть по-настоящему сладким.

«Зачем ему это, черт возьми?» – удивился Вирджил. Но он не задавал вопросов: последователям положено делать то, что им велят. Вирджил ходил за Сирилом много лет, а когда Сай исчез, Преподобный был тут как тут, чтобы заполнить пробел. Этот мужик так привык приказывать, не слушая возражений, так что даже не удосужился рассказать, что он подмешал в «Кул-Эйд» после того, как Вирджил его приготовил. Вирджил пил это пойло в детстве. Единственный напиток, который могла себе позволить их мать. Она разводила его так слабо, что вкусовая добавка даже не перебивала сернистый привкус колодезной воды. Мать называла его «бедняцкий лимонад». Вирджил с братьями и сестрами сидели на веранде и поглощали водянистый вишневый «Кул-Эйд», пока кожа над верхними губами не становилась розовой.

Он добавил сахара вдвое больше, чем требовалось по рецепту. Преподобный попробовал и сказал: «Еще». В конце концов сахар перестал растворяться – сколько Вирджил ни размешивал, кристаллы просто оседали на дне кувшинов, как пляжный песок. Преподобный отнес кувшин в ризницу и закрыл дверь. Когда он вышел, все выглядело так же, как и раньше, но от «Кул-Эйда» исходил легкий химический запах.

– Ничего не трогай, – сказал ему преподобный. – Это для детей.

Вирджил не стал бы пить это дерьмо, даже если бы ему за это заплатили. От одной мысли об этом у него начинали болеть зубы.

– Теперь сделай то же самое с вином, – приказал преподобный.

– Вы хотите, чтобы я еще и в вино сахара насыпал?

– Я что, непонятно говорю?

Вирджил высыпал в вино для причастия пакет сахара «Домино». Это был, по сути, неподслащенный виноградный сок без капли алкоголя – будь в нем хоть чуть-чуть градуса, Вирджил и Сай давно бы осушили весь запас. Но он все равно попробовал получившуюся смесь… и чуть не заболел диабетом от одного глотка. Эймос исчез вместе с вином на пару минут. А когда вернулся, у вина тоже был химический запах, но не такой, как у «Кул-Эйда».

И вот по сигналу преподобного Вирджил вкатил тележку с кувшинами. Люди в часовне казались счастливыми. Преподобный устроил там настоящее шоу. Теперь на всех лицах были идиотские ухмылки жертв лоботомии.

– Мы будем бороться с этой мерзостью, – говорил преподобный. – Мы спасем детей. Мы восстановим Маленький Рай, снова сделаем его домом избранного народа!

– Аллилуйя! – закричала толпа.

– Мы преодолеем это несчастье!

– Аллилуйя!

– Только я могу вам помочь.

– Хвала вам, отец!

Они взялись за руки и закачались на скамьях, как загипнотизированные кобры.

– Подойдите все и примите свои подношения, – сказал преподобный. – Вино для взрослых и сок для детей, как всегда.

Вирджил разлил вино и «Кул-Эйд» по чашкам: всего по нескольку глотков в каждую, как и велел преподобный ранее. Прихожане, спотыкаясь, поднимались с сонными улыбками на лицах. Они были похожи на мотыльков, летящих на средство от насекомых. Каждый из них взял по чашке и сел. Те, у кого были дети, брали для них стаканчики с соком. Преподобный внимательно наблюдал за ними. Вирджил заметил, что у него на носу выступили капельки пота, а пальцы дрожали.

Пока Вирджил наливал напитки, его взгляд скользнул к окну. Сирил стоял снаружи; в темноте его лицо белело, как сало. Он улыбался, но не глупо, как прихожане, а скорее хитро. Сирил прижался лицом к стеклу, отчего его кожа казалась более гладкой, чем обычно.

Вирджил продолжал наливать, умудряясь не пролить ни капли. Губы Сая двигались, как будто он что-то говорил, но это было похоже не столько на разговор, сколько на жевание. Потом у бедняги Сирила лопнул левый глаз, по щеке потекла густая черная струйка, и…

Вирджил зажмурился, надеясь, что Сай исчезнет, когда он снова откроет глаза, но тот еще маячил за окном несколько секунд. Неужели никто, кроме Вирджила, не мог его видеть? Черная слизь, стекавшая по лицу Сая, начала заворачиваться кверху, и только тогда Вирджил понял, что его глаз вовсе не лопнул. Этого глаза давно уже не было, а в пустой глазнице свернулась многоножка. Насекомое пробежало под челюстью Сая, затем вокруг его уха, прежде чем аккуратно, даже изящно забраться обратно в глазницу.

«Классный трюк, скажи?» – зазвучал голос Сая в голове Вирджила.

«Конечно, Сай, – с отвращением подумал Вирджил. – Просто охренительный».

Вскоре напитки были разлиты, и все снова расселись по местам. В глазах прихожан застыло покорное выражение. Взгляды ритуальных наркоманов.

– Мы выпьем очищающий напиток Господа, – заговорил преподобный. – Сначала дети, затем взрослые. В таком порядке. Так хочет Он. Так хочет ваш Пророк.

Дети поднесли чашки к губам. Некоторые из них закашлялись от сладости, но никто не выплюнул напиток. Наблюдая за ними, Вирджил понял: если бы Сирил попросил его выпить «Кул-Эйд», он сделал бы это в мгновение ока, не задумавшись. В конце концов, именно так поступали последователи: не задавали вопросов. Кто осмелился бы усомниться в Господе? Зачем подвергать сомнению судьбу?

Преподобный наклонился вперед. Улыбка тронула уголки его губ.

– Теперь вы, мои старшие дети. Пейте. До последней… капли.