Когда Минерва и Мика добрались до скалы, уже почти стемнело. Они остановились в двадцати метрах от ее южной стороны.

Она была черной, как обсидиан, с острыми, как граненое стекло, выступами, неуязвимыми для ударов ветра и дождя. Ее отвесная поверхность поднималась почти на двести метров – и только там, вдалеке, виднелась плоская вершина. Мика задумался, смогут ли они вообще подняться, а если и да, то стоит ли это делать? Они обогнули скалу и направились на восток, стараясь держаться от нее на расстоянии; шагали по вязкому песку, устилавшему склон.

Угасающие лучи солнца омывали лес, но не освещали сам монолит, как будто он поглощал солнечный свет.

Полчаса ушло на то, чтобы обогнуть скалу с восточной стороны. Монолит был высечен остро, с углами почти настолько же четкими, как у небоскреба. Другая сторона скалы еще сильнее напоминала черное зеркало, которое вместо того, чтобы отражать, поглощало отражения всего, что находилось перед ним.

Солнце скрылось за елями. В лесу стояла тишина. Единственный звук исходил от самой скалы: низкое жужжание, словно за ее безликой поверхностью копошились триллионы мух.

– Ужасное место, – сказала Минерва, стоя за плечом Мики. Мика не мог не согласиться. Его всегда пугали подобные места: они будто хранили в себе память о неизведанных человеком ужасах, которые много столетий обитали где-то внутри, удерживаемые породившей их злобной силой.

Но никаких доказательств присутствия чего-то противоестественного они не обнаружили: ни жертвенного алтаря, ни открытых могил, ни разлагающихся черепов, насаженных на пики. Только суровая скала и исходящий от нее устрашающий холод.

Они наткнулись на что-то вроде входа: провала в виде перевернутой буквы V, высотой около шести метров. Внутри ничего не было видно. От стен исходил еще более сильный холод, и предплечья Мики покрылись гусиной кожей. Он достал из рюкзака фонарик и посветил в расщелину. Луч не давал никаких указаний на то, как далеко простирается проход и куда может привести.

– Думаешь, дети там? – спросила Минерва напряженным голосом. – Может, стоит сначала осмотреть всю…

– Это то самое место, Минни.

– Да. Похоже на то.

Расщелина была шириной метра в полтора у основания, но быстро сужалась, и им пришлось пригнуться, чтобы попасть внутрь и обнаружить пещеру, вырубленную в скале. Луч фонарика высветил россыпь гальки на неровном полу. С потолка свисали отложения минералов: длиной с полметра, а то и больше, но тонкие, как соломинки для газировки. Такие странные каменные сосульки. Одна из них шаркнула по макушке Мики; по ощущениям это напомнило наждачную бумагу. Камень здесь был влажным, с текстурой попкорна, и оттого казалось, будто их окружал огромный обнаженный мозг.

Туннель шел под едва заметный уклон. Воздух был спертым, с привкусом щелочи – как от горячего асфальта после грозы. Мика провел лучом по стенам и потолку. Поверхности были такими гладкими, будто их обработали шлифовальной машиной. Дыхание Мики и Минервы наполняло тесное пространство, создавая вибрации, ощутимые для чувствительного аппарата внутреннего уха.

Над головой раздался тихий скрежещущий звук. Мика остановился. Минерва уткнулась ему в спину и пронзительно вскрикнула. Он прижал палец к губам. Наверху кто-то двигался – какой-то влажный, склизкий червь. Или черви… Мика поднял луч к потолку пещеры – и Минерву передернуло от отвращения.

Потолок был покрыт бурлящей массой. Скальную породу устилали полчища угреобразных существ. Бледно-желтые, цвета маргарина или жировой ткани удаленной опухоли, каждое примерно восемь сантиметров в длину. Их тонкие, как карандаш, головы (или что-то напоминавшее голову) походили на колокольчики, а хвосты украшали многочисленные жгутики. Тысячи их извивались на своде пещеры.

– Протеи, – тихо произнес Мика. – Разновидность саламандр. Они не водятся в этой части света.

Существа сбивались в большие шары размером с грейпфрут. Шары раскачивались, угрожая упасть и шлепнуться на пол – или прямо на их запрокинутые лица.

– Что, черт возьми, они делают?

– Размножаются, – сказал Мика.

Они прошли под протеями вглубь пещеры. Луч фонарика скользнул по… Мика тут же вернул свет обратно. Да, ему не показалось: это заколка для волос. Тускло-розовая. Такие носят маленькие девочки. Например, малышка Расмуссен.

Пещера сужалась, и вскоре им пришлось идти гуськом. Минерва ухватилась за шлевку на поясе Мики. Темнота надвигалась на них, почти осязаемая. Мика представил, что, если выключить фонарик или в нем внезапно сядут батарейки, она заскользит прямо по ним, проникнет внутрь, облепит их глаза и проникнет между губами. Хищная тьма в поисках жертвы… Он споткнулся и оперся рукой о стену, чтобы не упасть. Здесь, так глубоко внутри пещеры, камень был теплым и скользким, как плоть спящего великана.

В паре метров впереди пол обрывался вниз. Луч фонарика выхватывал пылинки, кружащиеся в непроглядной тьме.

– Подожди, – сказал Мика.

Они подошли к краю пропасти. Там было достаточно места, чтобы присесть на краешек. Мика посветил фонариком вниз. На почти вертикальной скале внизу он не увидел никаких выступов. Можно было разве что спрыгнуть с очень большим риском для жизни: высота, как прикинул Мика, составляла не меньше десяти метров. Внизу была впадина шириной метра в три. Мика разглядел в ней вход в туннель – еще более узкий, чем пещера, через которую они прошли: около полутора метров в высоту и метра в диаметре. Должно быть, он вел еще глубже внутрь скалы.

По краю обрыва спускалась веревочная лестница – крепкая, но старая, с истертыми от времени деревянными перекладинами. Мика посветил фонариком вверх. Метрах в двух над ними нависал свод пещеры, а внизу были только пропасть, обрыв и вход в туннель.

– Кто и зачем повесил здесь лестницу? – спросила Минерва.

Мика хмыкнул. Это был один из наименее важных вопросов в данной ситуации. Была здесь лестница? Была. А зачем и почему – это они могли обсудить и позже. Он сбросил камешек с края и направил на него луч фонарика. Камешек отскочил от дна впадины и покатился по черному зеву туннеля.

Мика замер – и спустя несколько секунд почти беззвучно хрипло выдохнул.

Внизу он разглядел четыре палочки – узловатые и белые, как обточенные водой ветки. Казалось, что они были прикреплены над входом в туннель. Это настолько походило на обычное украшение арки над входом, что Мика сразу ухватился за столь разумное объяснение. Но как палочки могли оказаться в устье туннеля так глубоко внутри скалы? А если это проросшие наружу корни, то какое дерево или кустарник могли расти там, внизу? И как эти корни смогли бы пробиться сквозь монолитную скалу?

Затем до него дошло, что палочки едва заметно двигаются – точнее, слегка вибрируют. Они стучали, как…

…как человеческие пальцы.

Рядом материализовались еще четыре палочки. Они выползли из темноты у входа в туннель и обхватили верхнюю часть свода. Мика застыл на месте. Пальцы были длинными и жилистыми, как изолированные электрические кабели.

Ну разве это не странно? Мика рассеянно задумался, к чему они могут быть прикреплены. Он попытался представить запястья и предплечья, тело… Затем мозг погрузился в темноту – синапсы потускнели, как городской пейзаж во время продолжительного затемнения.

И тут прямо из туннеля послышались звуки.

Детский смех. Безрадостный звук, полный насмешливого ехидства.

– Идите сюда.

Детский голос… Но не совсем. Голос ребенка, который прожил в этом мрачном месте целую вечность. Ребенка, чьи глаза были желтыми, как у кошки, а кожа напоминала старый пергамент. Сморщенного и разлагающегося заживо существа, чье гортанное хихиканье доносилось из недр земли.

– Мясо для пиршества, – произнес голос.

Ужас, охвативший Мику, был не похож ни на что когда-либо им испытанное – даже хуже, чем в Корее, хотя там ему бывало очень страшно. Но то были подвластные логике страхи перед тем, что война и козни ему подобных могут сделать с его телом и разумом…

Он перенесся назад во времени в холодную ночь в Корее, когда проходил мимо палатки медиков – и сильный ветер распахнул полог. Он увидел молодого солдата – на самом деле еще мальчика – лежащего на самодельной кровати. У него были оторваны руки и ноги, остались только лохмотья плоти, свисавшие с обрубков ног, как толстые гниющие занавески. Мальчик не кричал – был в шоке. Мика мельком увидел глаза хирурга над забрызганной кровью маской: в них отражалась тупая пустота, как будто он даже не смотрел на своего пациента. Прежде чем ветер снова захлопнул полог, из палатки донеслось одно-единственное слово: «Мама…» Кто-то из пациентов звал свою мать, но почти наверняка это не был голос того солдата.

Ужас войны был осязаемым: ты можешь погибнуть в дерьме и грязи или, что еще хуже, тебя разорвет на части, но ты останешься жить с очень ограниченными возможностями. Но в Корее ты хотя бы знал, чего боишься, и понимал, что твой враг боится того же самого.

Но прямо сейчас? Эти пальцы, сжимающие камень, и этот смех… Это был разрыв в ткани повседневности. Взгляд в бушующее средоточие чего-то, что невозможно постичь. Даже те твари в лесу были опасны только до определенной степени: они могли разорвать тебя в клочья – и покончить с тобой: например, вырвать тебе кишки, как они сделали с бедными Чарли и Отисом, чьи страдания прекратились еще в самом начале этого жуткого процесса.

– Шуг? – Голос Минервы донесся откуда-то из невообразимого далека.

Взгляд Мики по-прежнему был прикован к этим пальцам. Они напряглись, словно готовясь вытолкнуть вперед остальное тело, как паук выталкивает себя из своего укрытия: сначала появляются лапы, охватывающие все отверстие, затем толстый черный орешек его тела вытягивается вперед…

Смех стих, а потом зазвучал еще громче.

– Прошу… – Минерва схватила его за запястье.