Эбенезер миновал Гриндерс-Свитч и выехал на федеральное шоссе. Он выжимал из «Олдсмобиля» максимум, все больше удаляясь от Маленького Рая.

Рокот мощного двигателя распространялся по автомобилю успокаивающей вибрацией. Эб включил радио и поймал песню «Ведьма» группы «Соникс» на канале KIOT 102.5 – «Музыка без лишней болтовни!» – из Альбукерке.

Кровь на его голове и ухе свернулась и засохла коркой.

Он остановился на заправке «Тексако» и привел себя в порядок в туалете (заправщик несколько секунд колебался, решая, пускать ли его туда, но что-то в поведении Эба убедило его выдать ключ). Выйдя из туалета, Эб выглядел довольно презентабельно. Он снова выехал на шоссе и через некоторое время свернул к придорожной закусочной из стекла и стали, потускневшей от пыли проносящихся мимо автомобилей. Внутри несколько человек сидели за стойкой и в кабинках. В конце прилавка вращалась витрина с пирогами – огромными, толщиной сантиметров в пять, а то и больше. Пироги были нарезаны клиньями и украшены безе или взбитыми сливками. Эб сглотнул слюну и задумался о своем состоянии. Он был не в той форме, чтобы показываться на людях и объяснять, что с ним произошло. Что ему было нужно, так это комната в мотеле, ванна и возможность спать в настоящей постели в течение примерно пятнадцати лет.

У входа в закусочную стоял телефон-автомат. Эб открыл пепельницу в машине и выудил оттуда смятую долларовую купюру и несколько десятицентовиков. Его спина от пота прилипла к сиденью; он оторвался от обивки, как гигантский пластырь, и направился к телефону.

– Полицейское управление «Правда или последствия». Вы хотите сообщить о преступлении?

Эб прочистил горло.

– Да.

Раздался щелчок. Серия гудков, и наконец Эб услышал мужской голос:

– Говорит детектив Роллинз. В чем проблема?

Звучал он так, словно ожидал, что пожилая женщина сейчас скажет ему, что ее кот, мистер Баттонс, застрял на вязе.

– Э-э, дело в том, что… – Эбенезер не знал, что ему вообще говорить. Наверное, стоило отрепетировать. – Я слышал, что-то происходит в лесах и на холмах за городом Гриндерс-Свитч.

– Вот как, приятель? И что же такое страшное там происходит?

Судя по голосу, детектив был толстым. Эб представил, как он сидит, откинувшись на спинку деревянного стула, а электрический вентилятор разгоняет влажный воздух в полицейском участке. Он практически видел, как по всей шее Роллинза в направлении слишком тугого воротничка плещутся туда-сюда жировые складки, как капли пота стекают по лбу и увлажняют брови-гусеницы над парой маленьких поросячьих глазок.

– Я прогуливался по тому району и наткнулся на…

– Откуда ты, приятель? Сомневаюсь, что ты местный.

– Я англичанин, если вам это так важно.

– Все, что я спрашиваю, – важно! – Роллинз перешел на более серьезный тон. – Ясно тебе, приятель?

– Яснее некуда.

– Давай рассказывай свою историю. Я не собираюсь тут целый день сидеть, пока ты с мыслями собираешься.

Эбенезер заглянул в закусочную через пыльное окно. Официантка – боевая старушка по имени Фло, или Мардж, или Бетси (в общем, точно один из этих трех вариантов) – уставилась на него, вытаращив глаза. Витрина с пирогами соблазнительно вращалась у ее локтя.

– Я гулял по холмам, – напряженно сказал Эб. – Наткнулся на лагерь. Лагерь выживальщиков. Маленький Рай вроде. Слышали о нем?

– Не-а… – В этом небрежном «а» детектив выразил всю свою незаинтересованность в этом деле.

– Их там человек сорок. Живут сами по себе в лесу.

– Ну и что? Странные ребята, конечно, но такой стиль жизни – не преступление.

– В общем… Там несколько человек погибли.

Он услышал громкий скрип – возможно, Роллинз придвигал свой стул ближе к столу. В его голосе внезапно зазвучал живой интерес.

– Продолжай.

– Я не знаю, как это произошло, да и что там вообще произошло. Но…

– Ты что-то видел? – спросил Роллинз.

– Труп. Точнее, несколько трупов.

– Ты уверен? Ты прям вблизи их разглядел? Они точно не спали? Может, сознание потеряли…

– Спали? Точно нет. Они умерли.

– Каким образом?

– Прошу прощения?

– Как эти «трупы» умерли? Пуля в голову? Нож? Что?

Какой смысл был говорить этому человеку правду? Что Чарли Фейрвезер, Отис Лэнгтри и большой рыжеволосый бык были зверски растерзаны чудовищами, которых шериф и представить себе не смог бы… Эбенезер вздохнул.

– Я… я не знаю. Умерли, и все. Хотите верьте – хотите нет.

«Жирный ты мудила», – подумал Эбенезер, но мысль эту, конечно, не озвучил.

Роллинз ворчливо вздохнул. Стул заскрипел, когда его тело вернулось в исходную – как предположил Эбенезер, безразличную – позу.

– Ты же знаешь, что передача ложной информации сотруднику правоохранительных органов является федеральным преступлением, не так ли?

Эбенезер закрыл глаза и прислонился головой к телефонной будке. Ему все-таки следовало получше продумать свою историю.

– Я не лгу, офицер.

– Как тебя зовут?

– Джулиус.

– Ага. А фамилия?

– Джулиус Трифтуисл.

– Ну тогда, мистер Трифтуисл, почему бы тебе не притащить свою задницу в участок и не подать официальное заявление? Тогда мы сможем поработать над твоей историей.

Эбенезер не собирался идти ни в какой полицейский участок. Не в его состоянии. Ни в коем случае. Они потребовали бы у него удостоверение личности. Возможно, даже сняли бы отпечатки пальцев, что для него грозило очень неприятными последствиями. Эб был не в лучших отношениях с законниками.

– Или просто скажи мне, где находишься, и я приеду сам. Я почти уверен, что минуту назад слышал в трубке грохот большого грузовика, так что полагаю, что ты звонишь из телефона-автомата на перекрестке…

Эб повесил трубку. Черт возьми! Все прошло хуже некуда. Он заглянул в закусочную. Классическое американское заведение: яркий линолеум, блестящий хром и запах обжаренных в масле обильных порций углеводов. После недолгих размышлений он толкнул дверь. Звякнул колокольчик. В одной кабинке сидела семья: отец, мать и маленькая дочь. За стойкой сгорбился коммивояжер. Перл разносила им заказы.

Он сел на мягкий табурет у стойки. Включил миниатюрный музыкальный автомат, установленный на краю столешницы, опустил монету в пять центов и нажал клавишу B6. «Останься со мной» Бена Э. Кинга. Эб не ожидал обнаружить в музыкальном автомате песню чернокожего мужчины.

Официантка подошла к нему без особого энтузиазма.

– Вы в порядке, мистер? – произнесла она это как «миссер».

Эб обаятельно улыбнулся. Впрочем, вряд ли на нее это подействовало.

– Все отлично, моя дорогая. Спасибо за беспокойство.

Она отложила блокнот для записи заказов и внимательно посмотрела на него, как смотрят на маленькую, но злобную собачку, сорвавшуюся с поводка.

– Какие пироги вы подаете?

– Со сладким картофелем, с черникой, с лимоном, а еще шуфлай…

– Шуфлай?

– Это что-то северное, – сказала она. – Пирог с патокой. Наш пекарь из пенсильванских немцев. Рецепт он привез с собой.

– С патокой, значит? Я в детстве ел что-то подобное, только это был пудинг.

Фло явно было глубоко наплевать на ностальгические воспоминания Эба. Она постучала карандашом по своему блокноту, наверняка мечтая, чтобы он наконец-то что-то заказал, поел, расплатился и ушел.

– Почем?

– Сорок центов.

– Продано! И чашку кофе. Такого густого, чтобы в нем ложка стояла.

– Мы такого не варим.

Его улыбка стала шире.

– Ладно, и обычный подойдет.

Эб закрыл глаза, уронив голову на столешницу. Керамика холодила его лоб. Мелочь, а приятно. Он задумался. Какие у него были варианты? Он мог просто притвориться, что ничего не было. Ему больше всего хотелось именно этого. Он им пообещал, что вызовет полицию? Ну вот, вызвал. И не его вина, что этот никчемный детектив дал ему от ворот поворот из-за неподходящего, чтоб его, акцента. Не собирается Эб отправляться в тюрьму – а именно это ему и грозило, ступи он на территорию полицейского участка – ради этого. Он что, недостаточно настрадался, ради всего святого?

Ты напуган, Эбенезер.

Это был голос его тети, звучавший у него в голове. Тетя Хейзел умерла почти два десятилетия назад, но она как-никак заменила ему отца. Отец Эба поступил как многие отцы-неудачники: в один прекрасный день вышел за бутылкой молока и пачкой сигарет «Мэйфейр» и забыл про них. Даже молоко домой не принес. Мать Эба была чувствительной натурой, склонной к нервным припадкам, как это называлось в те дни, поэтому его воспитание в основном легло на плечи ее старшей сестры, Хейзел Коггинс. Хейзел была незамужней («От мужчин пользы как от козла молока», – любила повторять она) и работала в мясной лавке. Крупная, красивая женщина, она умела обращаться с мясницким ножом и могла разделать свинью быстрее и чище, чем кто-либо другой. Хейзел была суровой во всем – во взгляде, в движениях, в мировоззрении. Она учила его, что жизнь сводится к тому, чтобы съесть или быть съеденным, и что лучше быть охотником, чем добычей.

Но во время учебы в начальной школе Эбенезер слишком часто становился именно добычей. Первоклашки окружали его на песчаной площадке после уроков – восемь или десять мальчиков, все белые – и осыпали оскорблениями. Вскоре дошло и до физического насилия. Когда на третий день Эбенезер вернулся домой с разбитым носом, его тетя приняла меры.

Она сняла мясницкий фартук, подол которого был пропитан свиной кровью, и, несмотря на сопротивление Эба, прижала фартук к его лицу.

– Понюхай это! – Она держала ткань, не давая Эбу высвободиться. – Ты что, свинья, мальчик? Ты мясо?

Наконец она отпустила его. Он глубоко вздохнул и настороженно уставился на тетю, подозревая, что та снова набросится на него.

– Или ты сделан из более прочного материала, Эбенезер? Ты должен бороться, иначе ничего хорошего тебя не ждет.

– Так что мне делать?

– Завтра будешь сопротивляться. Пока не потеряешь сознание, если придется. – Она взяла его лицо в свои мозолистые ладони. – Если ты прогнешься перед ними сейчас, если позволишь им запугать себя, то привыкнешь к ощущению ярма на своей шее.

На следующий день, когда его мучители собрались на песчаной площадке, Эбенезер сказал: «Отлично, ребята. Давайте подеремся». На его стороне никого не было; учителя, должно быть, уже знали о том, что происходит, но никто из них не вмешался. Это укрепило Эбенезера в мысли о том, что его удел – быть одиноким. Раз уж изоляция должна стать неотъемлемой частью существования, то надо научиться функционировать в этом холодном кругу.

Первым на него бросился жирный сын местного банкира с одутловатым лицом. Эбенезер сжал руку в кулак, нанес ответный удар – и, к своему удивлению, обнаружил, что он быстрее и намного сильнее своего противника. Удар толстяка причинил ему не больше вреда, чем укус комара, в то время как его собственный кулак врезался в толстую довольную физиономию с мясистым чмоканьем. Мальчик отшатнулся со сдавленным криком. Эбенезер сполна воспользовался своим преимуществом, раздавая увесистые тумаки окружавшим мальчишкам. Даже тем, кто никогда его и не бил, а просто стоял и смотрел со стороны забавы ради.

«Не буди лихо...» – думал он, нанося яростные удары наотмашь по белым лицам с широко раскрытыми глазами. Ему начали давать сдачи – сильно, неоднократно. Но на этот раз вместо того, чтобы поджать хвост, он рвался в бой снова и снова, выкладываясь на полную катушку и полагаясь на свою способность стойко терпеть сильнейшую боль, в то время как его противники один за другим начинали плакать и убегали.

Тем вечером он доковылял до дома, пошатываясь. Нос сломан, костяшки пальцев разбиты, синяки под обоими глазами. Он несколько дней не ходил в школу. Тетя ухаживала за ним, пока он не выздоровел. Даже она, казалось, была поражена тем, как сильно его покалечили… Когда Эб вернулся в школу, его больше никто не трогал.

– Ты больше никогда не будешь бояться, – гордо сказала тетя Хейзел. – Ты никогда не будешь свиньей.

И правда. С того дня он стал мясником. И был им до той самой ночи несколько дней назад, пока не увидел мальчика с серыми, как слизни, глазами, покрытого тараканами. Затем – впервые за двадцать с лишним лет – Эб почувствовал лезвие у своего горла. Он снова был свиньей, и его сердце наполнилось тем всепоглощающим страхом, который он так упорно пытался изгнать.

«Ты напуган, Эбенезер, – раздался в его голове голос тети. – Не ври хотя бы себе».

Конечно, он испугался. Так страшно ему не было никогда в жизни.

Это не давало ему покоя. Эбенезер понял это только сейчас, оказавшись далеко-далеко от источника этого страха. Он ненавидел бояться. Более того, было противно осознавать, что этот недостаток все еще живет в нем, хотя он столько усилий приложил, чтобы от него избавиться. Страх все равно вернулся.

Конечно, это было естественно, учитывая то, что он пережил. Но… Но…

Эбенезер не мог с этим жить – как и с тем, что он бросил товарищей. Из-за этого он чувствовал в душе какую-то необъяснимую пустоту. Он не был в ответе ни за Минерву, ни за Шугру, ни за вторую женщину или ее пацана, так ведь? Нет, конечно же нет!

И все же теперь он ощущал, что между ними появилась какая-то особая, пугающая связь, и… и не мог поверить, что пришел к такому выводу.

Видит Бог, он не мог их предать.

Однако страх был сильнее этого. Он отгонял все прочие мысли. Эб позволил себе испугаться того, что скрывалось в лесах вокруг Маленького Рая.

Но… этого просто не могло быть.

Тарелка с пирогом грохнула о столешницу рядом с ухом Эбенезера, прервав его размышления. Рядом со звоном упала вилка. Следом на стол опустилась кружка с кофе, горячие капли перелились через край и обожгли ему кожу головы.

Он поднял голову. Наконец-то. Шуфлай. Темный, с хрустящей корочкой. Он взял вилку и тщательно вытер ее зубчики бумажной салфеткой из стоящей на столе салфетницы. Затем резко отбросил вилку – она со звоном ударилась о стальной кофейник, – взял пирог голыми руками, перепачканными кровью, и отправил его в рот. Эб не пережевывая запихивал пирог в себя, пока у него не раздулись щеки, а затем проглотил волнообразным движением, как змея, пожирающая песчанку.

– Иисусе на колесах, Фло, какой вкусный пирог! – взревел он с такой силой, что кусочки начинки посыпались изо рта.

– Как будто мне нужно твое мнение!

Он приподнялся и покачался на пятках. Затем сделал большой глоток кофе, обжегшись, и воскликнул:

– О боги, Миртл, какой горячий кофе! – Эб вытащил из кармана долларовую купюру, разгладил ее на краю стойки и аккуратно положил на свою пустую тарелку. – Я расскажу своим друзьям об этом заведении, Дарла! – посулил он изумленной официантке. – Я буду превозносить его до небес! Зайдете к ним на пирог – получите незабываемый, на хер, опыт!

Женщина в кабинке закрыла уши своей дочери. Ее муж с квадратной челюстью, одетый в рабочие брюки, выглядел так, словно хотел что-то предпринять, но внимательно посмотрел на Эбенезера и, должно быть, решил, что его дочь в жизни услышит слова и похуже.

– Доброго вам дня, – сказал Эб, распахивая дверь, – и да благословит вас Бог!

Позже он заглянул в оружейный магазин Джимми, но тот был закрыт: либо Джимми ушел пораньше, либо местные жители не покупали ружья для охоты на слонов после четырех часов. Ну, Эбу было только на руку, что внутри никого не оказалось.

Он постучал в парадную дверь. Никто не ответил. Он постучал сильнее – на случай, что Джимми спит в кладовой. Когда ответа не последовало, Эб обошел дом сзади. Машины не было. Он вернулся к «Олдсу» и подогнал его к черному ходу. За магазином простирался горный массив – ничего, кроме многих миль песка, усеянного чахлыми кактусами.

Задняя дверь была заперта, но не на засов. Вместо этого к двери и стене из шлакоблока были прикреплены стальные хомуты, схваченные тяжелым висячим замком.

Эб открыл багажник и отодрал обивку пола. Ножничный домкрат лежал на запасном колесе. Он взялся за огромный стальной стержень – ручку домкрата, – подошел к двери и продел его в скобу.

– Давай, старина, – проворчал он, налегая всем весом на домкрат.

Замок щелкнул. Ручка домкрата взметнулась вверх и ударила Эба по лбу. Тот отшатнулся, ошеломленный, и плюхнулся задницей в грязь.

Замок упал на землю. Дверь распахнулась и…

…бум!

Тяжелая стальная створка отлетела в сторону, как москитная сетка, подхваченная порывом ветра, и ударилась о кирпичную стену магазина. Ручка пробила бетон и отрикошетила назад.

Эб поднялся и выглянул из-за дверного косяка. Внутренняя сторона створки была испещрена выбоинами. Дробовик «Моссберг» лежал рядом с дверью, прикрепленный ремнями к металлической стойке. Спусковой крючок был обмотан медной проволокой, ее конец был продет через ряд металлических отверстий на потолке и прикреплен к крючку на двери.

– Господи Иисусе, Джимми… – потрясенно прошептал Эб. – Кто-то может назвать это чрезмерным.

Он проскользнул мимо самодельной ловушки в кладовую, зажег фонарик и оглядел залитый галогенным светом интерьер. Других неприятных сюрпризов, по крайней мере очевидных, не было.

Эб прихватил дробовик «Беретта» 12-го калибра с пистолетной рукояткой и десять коробок патронов. К этому он добавил пару кольтов М1911, сотню патронов к ним и шесть запасных обойм. Сложив все в багажник, вернулся в магазин. Снял рубашку и брюки, осмотрел себя. Грудь и руки были порезаны, но, за исключением уха, никаких серьезных ранений не обнаружилось.

Эб надел камуфляжную охотничью одежду, обнаруженную в торговом зале, и вернулся за огнеметом, на который указал Мике, когда они впервые пришли в магазин. Он поднял и поболтал канистры. В левой что-то булькало – сгустившийся бензин. Правая, похоже, была полна азотного топлива.

Он нашел еще несколько полезных предметов: охотничий нож, ракетницу, несколько крепких веревок и зажигалку в столе в кабинете Джимми. Зажигалка лежала рядом с несколькими сигарами. Убедившись, что это настоящие кубинские сигары, а не обманки-хлопушки, Эб положил две из них в нагрудный карман своего нового элегантного охотничьего костюма.

Он затолкал огнемет на заднее сиденье «Олдсмобиля». Подумал, не оставить ли Джимми записку с сообщением, что украденное из его магазина пойдет на благое дело… Но не стал этого делать, потому что не был особенно хорошим человеком и не испытывал желания притворяться таковым. Эб закрыл черный ход магазина – вот меньшее, что он мог сделать.

Эбенезер двигался по шоссе, пока не нашел пустынную подъездную дорогу. Он проехал по ней около мили и остановился. Открыл багажник, зарядил пистолеты и запасные обоймы. Неподалеку на плоском камне грелся на солнышке скорпион.

Он сел в машину и поехал обратно к началу подъездной дороги. Рядом, на обочине пустынного участка, стоял большой магазин. «Выгодные покупки у Большого Эла». Эбенезер свернул на парковку. В пыльной витрине-эркере были выставлены товары магазина. Блендеры, горшочки для фондю, теннисные ракетки и чайные сервизы из чистого серебра – «У Эла найдется все!», как обещала надпись в витрине.

По семнадцатидюймовому телевизору «Магнавокс» показывали эпизод «Шоу Энди Гриффита». Барни Файф с выпученными глазами давал советы Опи (кто-то всегда давал советы этому тощему рыжему идиоту).

Эб закрыл глаза и прислонился лбом к стеклу.

«Ты действительно хочешь туда вернуться? – спросил он себя. – Ты совсем идиот?»

Он представил себе, как эти чудовища крадутся по лесу; вспомнил могильную вонь, исходившую от монстра, который налетел на него и оторвал половину уха.

Даже по христианским законам он не обязан был никому помогать! Они заключили сделку – и он выполнил все, что пообещал…

– Чем я могу тебе помочь, приятель?

Толстый мужчина в полосатом костюме, стоявший у входа в магазин, уставился на него. Судя по всему, это и был Большой Эл. У него было плоское, лоснящееся красное лицо, как у зазывалы на карнавале, но он не выглядел особо впечатленным от вида чернокожего мужчины в камуфляжной форме, слоняющегося вокруг его витрины.

– Просто размышлял о жизни, – сказал Эб.

– Вот, значит, как, Алек Гиннесс? – Большой Эл прикусил ноготь большого пальца; его зубы заскрипели по окаменевшей эмали. – Может быть, ты решаешь, что из товаров хочешь купить?

Эбенезер улыбнулся.

– Да нет, мне ничего не нужно.

– Тогда я любезно попрошу тебя свалить отсюда к чертовой матери.

Эбенезер рассмеялся.

– И машину свою прихватить, да?

– Угадал. Мне не нужны отпечатки твоего носа на моем стекле.

Все еще посмеиваясь, Эб вернулся к машине. Большой Эл смотрел ему вслед. Эб сел за руль и завел «Олдс». По радио заиграла «На пороге уничтожения» Барри Макгвайра. Он повернул регулятор громкости и выехал со стоянки, направляясь туда, откуда приехал.