Преподобный проснулся в часовне весь в крови.

Во сне он кусал себя за руки. Отрывал куски мяса с ладоней и запястий, а проснулся, глотая собственную кровь.

Эймос спал в ризнице часовни, в креденце[19]. Он чувствовал себя там в безопасности, свернувшись калачиком за закрытыми дверями. Своей ненависти он тоже позволил собраться в маленький твердый комочек, подпитывая его собственной черной желчью.

Его паства покинула его. Все, кроме немногих, причем самых глупых и бесполезных. И это после всего, что он для них сделал… Ублюдки! Подонки! Он представил, как прокрадывается в столовую и находит самый большой нож, чтобы перерезать всем искариотам глотки. Ну если не всем, то хотя бы инициаторам мятежа. Он представлял, как хватает Отиса Лэнгтри за волосы, натягивает кожу на шее и перерезает его предательское дыхательное горло. Как засовывает руку в рот Нелл Конкрайт и, схватив ее за длинный язык, отрезает его у корня, а потом смеется, когда кровь брызжет на грудь. Как, придавив Чарли Фейрвезера к земле, осторожно надрезает ему глазные яблоки, надавливая на них до тех пор, пока клейкая сердцевина не лопается, как спелый виноград…

Да! Ничего не могло быть прекраснее. Но конечно, он не мог позволить себе такого. Он всю жизнь был слишком слаб физически. Зато прекрасно мог заставлять людей выполнять его приказы с помощью коварства, сладких речей и знания Священного Писания… во всяком случае, так было до сих пор. Теперь он стал беспомощен, как лишенный когтей котенок. Его самые доверенные помощники подняли против него мятеж… Эймос кипел от ярости. Ему не удастся убить предателей: если он правильно понял, Лэнгтри и Фейрвезер уже были мертвы. Преподобный наблюдал за происходящим из своего окна и видел, что одноглазый ублюдок возвращался один, затем Мод Редхилл напала на него. Хорошо. Хорошо, что эти предатели подохли. Печалило только то, что он не мог лично наблюдать, как из них уходит жизнь.

Он услышал что-то в часовне.

Эймос выполз из креденцы. Кровь застучала в жилах, а по коже побежали мурашки. Голос поманил его к себе, из ризницы в часовню.

Он прошел между скамьями, слыша мелодичные звуки не только вокруг, но и внутри себя. Двери и окна были заперты, но что-то определенно находилось тут, в часовне, вместе с ним. Сюда проникло некое присутствие. Нечто обладающее огромной тяжестью и притяжением словно присосалось к сердцу… Возможно, это была его душа.

– Здесь кто-нибудь есть? – спросил он, как наивный ребенок.

Наверху.

Эймос поднял взгляд. Что-то скрывалось в апсиде, в тени над распятым Христом. Под сводчатым потолком бурлила темная масса, которая шевелилась, дышала и стрекотала.

– Боже мой…

Сердце Эймоса Флешера затрепетало, а внутренности заколыхались, как вода.

«О нет, – произнесло это у него в голове. – Не Бог, дитя».

Конечно нет! С самого начала это был не Бог… Это осознание пришло как гром среди ясного неба. Эймос слышал такой же голос, как тот, за которым он следовал. Голос хаоса и крови. Голос, который иногда жужжал, как муха, а иногда звучал так, словно червяк бесконечной длины извивался вокруг собственного тела. И… Эймоса это устраивало. Да, устраивало! Этот факт легко укладывался в голове. Шестеренка, установленная на нужное место, удовлетворенно вращалась вокруг своей оси.

Существо на стропилах разрушенной, оскверненной часовни что-то бормотало, хихикая. Эймос видел лишь намек на его истинную форму, но ему и этого хватило. Существо произнесло знакомым голосом:

– Ты полируешь свою грязную палку, не так ли?

Эймос не удивился, обнаружив, что сквозь атласную ткань его пижамы проступила эрекция. Он лениво просунул руку под пояс и начал теребить свой член. Было приятно доить его, как крошечное вымя.

– Да, – только и сказал он.

– Так стараешься, все полируешь и полируешь, – промурлыкало существо.

Эймос ускорился. Он был на грани того, чтобы кончить прямо в пижамные штаны. Ну и пусть. Тогда, в приюте, он ненавидел это делать; поэтому, доведя себя до оргазма, сжимал член, чтобы не выплеснуть семя, – сжимал так сильно, что лопались кровеносные сосуды на головке. Но сейчас это его не волновало. Сейчас он дрочил так же быстро, как этот слабоумный Финн, игравший со своим толстым коричневым членом. Так быстро, что разорвал кожу вдоль по основанию, но это было совсем не больно. На самом деле ощущения были замечательные. Воздух приятно покалывал разорванную плоть. Эймос не думал ни о чем даже отдаленно сексуальном – вместо этого представлял, как его тело превращается в огромную пасть с зубами размером с кирпич, которые щелкают и лязгают внутри запертого детского дома, гоняясь за кричащими детьми и растирая их, ломая им кости, превращая в кашу их мягкую плоть и раскалывая черепа своими коренными зубами мамонта, похожими на грецкие орехи.

– Что тебе нужно? – лихорадочно спросил он.

– Ты сам знаешь что, – ответила сестра Мюриэль.

И Эймос действительно знал. Голос хотел того, чего хотел всегда. Того, ради чего он привел Эймоса сюда. Самого сладкого плода Маленького Рая. Эймос начал смеяться. Сначала это было шипучее хихиканье, но вскоре оно стало хриплым, а затем и раскатистым. Этот смех был не совсем нормальным, но ведь и Маленький Рай теперь перестал быть нормальным местом.

Эймос хотел повиноваться голосу. Хотел этого намного больше, чем следовать Божьим заповедям. Создатель был старым занудой, он подавил истинную природу человека. Голос же обращался непосредственно к этой натуре и не требовал от Эймоса ничего, кроме как чтобы тот дал выход жестокости, так долго таившейся в его душе.

– Дай это мне, – обратилась к нему сестра Мюриэль или то, что говорило ее голосом. – Дай мне то, чего я хочу, и я дам то, что тебе нужно…

Поскольку Эймос был физически слаб и труслив, требовалось пойти на хитрость. Что ж, хитрость ему давалась легко. В голове уже созрел план, и все детали складывались в единое целое.

– Да. – Его голос разнесся по оскверненной часовне, где Христос бесстрастно взирал вниз со Своего креста. – Да.