Нейт никак не мог заснуть, хотя все остальные давно спали.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как вернулся одноглазый человек. Он, мистер Редхилл, мистер Фейрвезер и мистер Лэнгтри отправились на грузовике за помощью, но не успели далеко уехать. Когда с ними случилась беда, они еще были в пределах слышимости: Нейт своими ушами слышал крик мистера Редхилла (по крайней мере, это звучало похоже на голос мистера Редхилла. К тому времени было уже слишком темно, чтобы что-то разглядеть). Впрочем, теперь Нейт знал: когда люди кричат – даже взрослые мужчины, – это, как правило, звучит одинаково. Лишь одноглазый человек вернулся в Маленький Рай живым.

Потом Нейт стоял в столовой с отцом, тремя чужаками и Эллен – она назвала ему свое имя, так что больше не считалась одной из чужаков. Большая группа прихожан ушла на склад припасов; оставшиеся стояли на страже у ворот.

Когда одноглазый мужчина вернулся, множество людей попытались попасть в часовню. Нейт слышал, как они снова и снова шепчут слово «убежище». Но часовня была заперта. Преподобный тоже не впускал никого в свой дом. Но какое это имело значение? Никого не волновало его мнение насчет происходящего.

«Ну наконец-то», – подумал Нейт.

Преподобный Флешер ему никогда по-настоящему не нравился. Он напоминал Нейту коммивояжера: разложил перед всеми отвратительного качества товар, но каким-то образом все равно убедил людей его купить. Так что Нейт только радовался, что преподобный потерял часть своей власти… Теперь же уже можно было так говорить? Ну конечно. Он мог сказать или подумать что угодно. И это пугало.

У жителей Маленького Рая были вопросы к одноглазому. Многие из этих вопросов выкрикивали ему в лицо, и походили они скорее на обвинения. Но тот не ответил ни на один из них, словно случившееся в пути временно расплавило его мозг. Это тоже пугало, потому что одноглазый мужчина казался таким непобедимым. Неуязвимым, сказала бы мама. Если то, что произошло там, привело его в такое состояние, то их дела и правда плохи.

Ясно было одно: никто не хотел выходить за ворота. Единственное, что они могли сделать, – спрятаться и ждать до утра. Все молились, чтобы то, что находилось в лесу – твари, убившие мистера Лэнгтри и мистера Фейрвезера, а также отца Билли и Элтона, – не проникло в Маленький Рай. Кто-то предположил, что эти существа боятся света, но бензин у них заканчивался, и никто не мог сказать, как долго у них будет эта возможная защита.

Теперь все разделились: люди направились либо на склад, либо в столовую. Часовым дали свистки, чтобы они могли подать сигнал, если что-нибудь увидят. Отец Нейта хотел переночевать на складе с Мод Редхилл и остальными, но Нейт предпочел остаться с чужаками. Он доверял им. К тому же у них было больше оружия. Отец бросил на него косой взгляд, но сказал только, что Бог их не покинет.

Поэтому они устроились в столовой. Англичанина назначили первым дежурным. Взрослые быстро уснули – даже дежурный. Как будто им в еду или воду подсыпали снотворное…

А вот Нейт все не мог заснуть. Происходило что-то ужасное, причем уже довольно давно. Возможно, с того самого момента, как преподобный наткнулся на это место в лесу, ведомый голосом Божьим. Что, если он последовал не за тем голосом? Отец бы назвал такие мысли кощунством. Что ж, Нейт теперь сомневался, что мнению отца можно доверять.

Неужели все взрослые ошиблись? Стало ли строительство Маленького Рая их самой большой ошибкой? Заблуждаться могут даже сильнейшие из взрослых, такие как мистер Фейрвезер и мистер Лэнгтри, которые, как Нейт уже прекрасно понял, оба были мертвы.

Мертвы… До сегодняшнего вечера он не ощущал жестокую неотвратимость этого слова. Нейт потерял двух золотых рыбок и хомячка, Мистера Пипса. Это был его единственный опыт общения со смертью. Мама спустила рыбок в унитаз – она назвала это похоронами в море. Мистера Пипса положили в коробку из-под обуви и закопали на заднем дворе дома, который они снимали недалеко от Портсмута. Нейт, конечно, грустил тогда, но все произошло слишком быстро: он проснулся – и обнаружил, что рыбки плавают вверх брюшками в аквариуме, прежде чем мама успела выловить их маленькой шумовкой. А Мистер Пипс умер на выходных, когда Нейт был в гостях у отца, так что мальчик видел его только в коробке, которую мама выстелила ватой. Животные не кричали так, как мужчины этим вечером. Нейт никогда не слышал, чтобы они вопили от страха или невыносимой боли; наверное, рыбы и хомяки умирали со звуком вроде «буль-буль» или «писк-писк». В общем, там все было по-другому. Смерть людей оказалась куда страшнее… Во всяком случае, смерть мистера Фейрвезера, мистера Лэнгтри и мистера Редхилла.

Интересно, если бы погибшие могли вернуться в прошлое – еще до того, как присоединились к общине преподобного Флешера и приехали в Маленький Рай, – согласились бы они на это? Неважно. Нейт знал, что было уже слишком поздно. Нельзя прожить жизнь заново. Человек не может запрыгнуть в машину времени Герберта Уэллса, перенестись в тот момент, когда принял плохое решение, и изменить его на хорошее. За каждое глупое решение нужно платить, и порой платишь не только ты сам.

Нейт осознавал это яснее, чем любое другое правило жизни: взрослые часто не понимают, что делают и к каким последствиям их действия могут привести. А что оставалось делать их детям, кроме как следовать за ними? Разве не в этом заключается роль ребенка – ходить за всеми по пятам и не шуметь? Разве взрослые, прожившие в два-три раза больше лет, не должны, соответственно, и знать больше? Как оказалось, ни черта подобного. Взрослые могут быть глупыми, когда дело доходит до того, чтобы принять решение и начать действовать. Когда дело пахнет жареным, как сказала бы мама. Она, кстати, по собственной глупости попала в тюрьму, когда Нейт больше всего в ней нуждался. Мальчик старался не обижаться на маму и не злиться на отца за его слабость, но именно ошибки родителей привели его сюда.

Впервые до него дошло, как трудно быть взрослым… Ко всем здешним ужасам внезапно добавился новый страх: страх перед взрослой жизнью.

Мальчик встал. Одноглазый мужчина захрапел и перевернулся на другой бок. Теперь у него появился второй глаз, пускай и стеклянный. Его рубашка была порвана, раны неуклюже заклеены скотчем. Чернокожий мужчина сидел, откинувшись на спинку стула. Нейт подумал, не разбудить ли его, чтобы тот дежурил, как пообещал, но мальчик побоялся получить пощечину за подобную дерзость – и передумал.

Нейт подошел к окну, осматривая комплекс, замерший в свете сторожевых фонарей. Его взгляд метнулся влево, впра…

Воздух вдруг стал колючим, обжигая легкие. Нейт попытался отойти от окна, но ноги не слушались.

Его старые друзья вернулись. Вчетвером, держась друг за друга, рука об руку. Их кожа была такой бледной, что казалась почти прозрачной. Неужели никто, кроме него, не мог их видеть?

Илай Рэтбоун на этот раз оказался в конце цепочки. Он не мог идти самостоятельно – остальные небрежно тащили его, как дети тащат за собой плюшевого мишку. Его тощее тело – несколько веток плавника, собранных в подобие ребенка – подскакивало на неровностях и ударялось о землю. Нейт мог видеть его тазовые кости. Раньше он не знал, как те выглядят: кости всегда были покрыты кожей и мясом. Правда, мальчик видел картонные скелеты, вывешенные в витринах на Хеллоуин. Так вот, сейчас Илай был очень на них похож.

Цепочка детей быстро приближалась и скоро оказалась у окна. Нейт попытался закричать, но губы словно смерзлись. Через все тело от макушки до ступней словно проходила проволока – и эта проволока натянулась, парализовав его.

«Уйдите! – Вот все, о чем он мог думать. – Умоляю: уйдите…»

Эльза была голой, как и остальные. Вот только Эльза… Нейт никогда не видел девочек без одежды. Мальчишек – да, многие пацаны не стесняются показываться перед другими нагишом. Но вот тела девочек оставались загадкой, которую Нейт еще не разгадал.

Эльза была истощена, но с большим животиком, как у тех голодающих детей в журнале «Лайф». Ее крошечные груди были сдуты, как воздушные шарики, найденные за диваном через три месяца после окончания вечеринки: сморщенные и обвисшие. Ее… ее влагалище (как говаривала миссис Эдвардс на занятиях по сексуальному воспитанию) представляло собой резкую впадину между ног, обрамленную тонкими волосками, которые были седыми, в тон волосам на ее голове. Волосы у всех детей поседели… даже нет: побелели, как маскарадные парики. Эти ярко-белые волосы, костлявые тела и кожа цвета чернослива придавали детям вид древних существ – юно-старых созданий, танцующих под звонкие звуки флейты.

Они проходили мимо окна один за другим, ухмыляясь ему. Кожа на лицах была покрыта морщинами и складками вокруг челюстей, но туго обтягивала глазницы, так что глаза выпирали наружу. Зубы у них были серые, как надгробные плиты, а зрачки сияли таким оттенком черного, которого не существует в природе, и растекались по всему глазному яблоку.

Илай шел последним и выглядел хуже всех. Нейт мог видеть его череп. Его кожа истончилась на висках, будто обветшала, протерлась, как место на большом пальце у дешевых носков «Кресджес». Губ у Илая не было: они не отвалились и не были откушены, но истончились до такой степени, что исчезли сами собой. Его десны отслоились от неправдоподобно больших зубов. Нейт вспомнил коренные зубы, которые дантист вытащил изо рта его друга Грегори Беттса и отдал Грегори в маленькой стеклянной баночке. Эти зубы были поразительно длинными из-за извлеченных на всеобщее обозрение корней и напоминали клыки.

Илай прижался лицом к стеклу. Другие дети помогли ему приподняться, как безжизненной марионетке. Пластик натянулся, сгладив черты его лица; оно вдавилось внутрь, угрожая прорвать пленку. Жуткая ухмылка рассекла лицо Илая, как темный порез. Глаза были темными и огромными. Они каким-то образом проникали сквозь пластик – ужасные, поглощающие, ищущие что-то мягкое в груди Нейта.

«Выходи, – произнес голос в голове Нейта. – Выходи поиграть».

О нет. Нетушки. Ни за что. Это было последнее, чего он хотел. И все же…

Его рука дернулась. Нейт не мог это контролировать. Он попытался закричать, но из горла вырвался только хрип. Он потянулся к лицу Илая, чья улыбка стала еще шире – такой широкой, что Нейт был уверен: Илай прокусит его пальцы сквозь пластик, раздерет кожу и костяшки и двинется вниз по руке. Больше всего мальчика пугало, что он не сможет вытащить руку и так и останется там, кормя собой Илая, а тот продолжит глодать его конечность – по запястье и дальше…

Нейт отвел взгляд от окна. Отец сидел на полу, наблюдая за ним. Его лицо было мокрым от пота, глаза превратились в огромные влажные круги.

«Папа, – одними губами произнес Нейт. – Папочка, пожалуйста…»

Отец коротко кивнул, как будто ему только что сообщили плохие новости. А затем натянул на себя одеяло, все еще с выпученными глазами и дрожащими руками, лег и свернулся калачиком.

Пальцы Нейта нащупали что-то гладкое и прохладное. Он резко повернул голову – и обнаружил, что касается лица, вдавившегося в пленку окна. Кожа Илая была холодной и твердой, как камень. Нейт застонал и стиснул веки.

О, пожалуйста, пожалуйста, только не делай мне слишком больно и не превращай меня в одного из этих…

Потом напряжение спало. Когда Нейт осторожно приоткрыл глаза, Илая уже не было.

Нейт осел на пол, сотрясаясь от безудержной дрожи. Кончики пальцев все еще оставались ледяными – согреются ли они когда-нибудь снова? Он взглянул на отца, который все еще лежал на боку, притворяясь спящим. Волна ненависти захлестнула Нейта – такая черная, что у него закружилась голова.

«Трус, – подумал он. – Бесполезный притворщик».

Из столовой донесся грохот, постепенно приближающийся к кухне.

«Нет, – подумал Нейт. – Нет-нет-нет, нет… Погреб!»

Он промчался через раскачивающуюся на петлях дверь кухни. Сквозь единственное окно светил сторожевой фонарь. Кухонные столешницы тускло блестели, в воздухе висел тяжелый запах прогорклого жира. В дальнем конце кухни, рядом с холодильником, в полу был люк. Дверь вела в холодный погреб, куда также можно было попасть через несколько дверей снаружи. Нейт видел, как повар распахивал эти двери и складывал внутрь мешки с мукой, рисом и картофелем; по мере необходимости он доставал их сверху через люк. Наружные двери не были заперты – только три места в Маленьком Раю закрывались на замок: часовня, покои преподобного и хижина без окон.

Люк снова задребезжал. Нейт подпрыгнул. Его кожа вдруг натянулась, как будто грозясь вот-вот лопнуть по скрытому шву. Люк держался на двух цепях, прикрепленных к анкерным болтам. Когда он загремел, цепи загремели тоже. Никто, кроме Нейта, этого не услышал.

Люк приоткрылся – совсем чуть-чуть. В этой темной щели, от которой замирало сердце, Нейт увидел их лица. Все четверо столпились внизу, глядя на него.

– Ты такой милый, – сказало существо, похожее на Эльзу, и захихикало.

Это был уже не детский голос – сдавленное бульканье, похожее на звук, который доносится из засорившейся канализационной трубы.

– Пойдем с нами, – сказал Илай. – Станем плотью. Мы все вместе.

– Что может быть чудесней! – продолжил один из Редхиллов, рассмеявшись над получившимся глупым стишком.

Нейт чувствовал их запах: густой и душный, как вонь, которая доносится из вентиляционных отверстий машины, когда проезжаешь мимо места, где недавно произошла авария.

– Нет.

Илай ухмыльнулся. Его рот растянулся широко, почти от уха до уха – улыбка акулы. Мухи, жужжа, вылетали из люка. Их жирные неповоротливые тела опускались на кухонное окно и заслоняли луну.

– Ему нужен ты. Он заберет все, что в тебе есть.

Илай начал смеяться. Остальные присоединились к нему. Нейта охватила зябкая дурнота. Он ненавидел их. Не Илая, Эльзу и Редхиллов – хотя они и не особенно хорошо к нему относились, – а то, во что они превратились. Они стали чем-то отвратительным и непристойным, и от одного взгляда на них у него болела душа.

Прежде чем он понял, что делает, Нейт бросился к ним.

«Не смей! Стой!» – лихорадочно твердил разум. Но он разозлился так, как никогда в жизни не злился. Они и раньше его обижали. Если не давать отпор тем, кто над тобой издевается, ты всю жизнь проведешь в страхе. Вырастешь таким же, как и твой отец.

Нейт прыгнул и приземлился на крышку люка. Тот с грохотом опустился. Он постоял там мгновение, размахивая руками. Страх разгорался в нем, как лихорадка. Что он делает? Он что, сошел с ума?

– Уходите! – закричал он. – Оставьте меня в покое!

Ему хотелось вскинуть руки в победном жесте, поддавшись головокружительному чувству триумфа, но тут люк с резким стуком распахнулся, цепи загремели, и Нейт шлепнулся на задницу. Он взвизгнул и уперся пятками, пытаясь на четвереньках отползти от…

Иссохшая рука просунулась в щель под люком и схватила его за лодыжку.

ЕШЬ, УБИВАЙ, ГЛОТАЙ, ЕШЬ, РАНЬ, ЕШЬ, ЖУЙ, УБИВАЙ, ЕШЬ…

«Вжи-их!»

Нейт отшатнулся, крича и хватаясь за голову. Что-то проскользнуло ему в голову в тот момент, когда эти пальцы сомкнулись на его лодыжке. Разум будто покрыла удушливая масляная пленка, которая затмевала все – все, кроме мощного, неконтролируемого желания ломать и причинять боль другим живым существам.

…Нейт снова был на кухне. Люк оказался закрыт. Рядом с ним стояла худая женщина-чужачка. Она держала огромный мясницкий нож. Ее губы шевелились, но Нейт не слышал ее слов. В голове все гудело. Такое чувство, как будто… как будто гигантский червь или пиявка сомкнули пасть вокруг его мозга, втягивая его в свои черные внутренности и передавая ему свои чуждые мысли. Это были самые грубые, самые ужасные образы, которые можно было себе представить: он, поедающий, жующий, рвущий на кусочки или другими способами причиняющий ужасную боль разным живым существам, прежде чем съесть их.

Тощая женщина нанесла удар ножом, наколов что-то на острие. Это была детская рука. Из отрубленного запястья сочилась черная кровь. Она отшвырнула нож и руку в сторону. Нож покатился по полу и застрял под холодильником.

– Ты в порядке? – спросила она. Теперь он мог слышать ее.

На голой лодыжке Нейта, там, где его касались эти пальцы, было пять ледяных пятен. Нейту удалось кивнуть. Что бы ни завладело его сознанием, теперь оно исчезло, но по коже головы продолжал разливаться холод, который был в десять раз сильнее, чем холодок от мороженого.

Одноглазый вошел на кухню, за ним следовали Эллен и чернокожий мужчина.

– Что случилось?

– Один из них схватил его за ногу, – ответила тощая женщина одноглазому. Она ткнула пальцем в чернокожего, который должен был дежурить. – Что, черт возьми, с тобой случилось?

– Мне жаль… – Он вытер слюну с подбородка. – Я не знаю, как я…

– Придурок херов, – проворчала женщина.

– Один из кого? – спросила Эллен. – О ком ты, Минни?

– Из детей… – Женщина, кажется, сама не верила в то, что случилось. – Илай. Тот мальчик. Господи, это самое ужасное, что я в жизни видела.

Одноглазый мужчина подошел к люку.

– Пожалуйста, не открывайте! – взмолился Нейт.

Мужчина оттолкнул его в сторону и приоткрыл люк. Тощая женщина прижала Нейта к груди. Мужчина снял еще один нож с намагниченной подставки над раковиной, отцепил цепи и спустился в подвал. Нейт стал ждать, когда одноглазый начнет кричать, однако вскоре тот вернулся.

– Пусто. Но наружные двери открыты.

– Что тут случилось, Нейт? – спросила Эллен.

Он видел такие жуткие картины, что никак не мог заставить себя что-то об этом рассказать. Мертвые глаза детей, сила, овладевшая его разумом…

Одноглазый мужчина присел на корточки рядом с отрубленной рукой. Он коснулся кончиком ножа одного пальца – и остальные пальцы дернулись. Нейт заплакал, когда увидел это. Из его груди вырвались рыдания, похожие на стоны сумасшедшего.

«Мы все мертвы», – подумал Нейт. Или даже хуже. Смерть уже не казалась чем-то таким уж страшным.

Он заглянул через плечо тощей женщины и увидел своего отца, стоящего в дверях кухни. Тот помахал Нейту. В знак извинения или просто смущенно? Этого мальчик не понял.

– Ты что-нибудь видел, Реджи? – спросила Эллен.

Отец помолчал, затем покачал головой.

– Я спал, как и все вы. Ничего не заметил. – Он сглотнул. – Нам нужны указания преподобного. Он скажет нам…

– Ни хрена нам от него не нужно, – выплюнула тощая женщина.

Нейт свирепо посмотрел на отца.

Я ненавижу тебя.

Эта яростная мысль пронеслась в воздухе и обрушилась на отца. Нейт увидел, как тот вздрогнул от душевной боли, а потом вышел через вращающуюся дверь, оставив сына на кухне.