Они выехали на восток при свете дня. Мика взял напрокат «Кадиллак Купе ДеВилль» – белые кожаные сиденья, приборная панель из красного дерева, кондиционер, малиновая кожа, квадрофоническая стереосистема с восьмидорожечным проигрывателем. V-образный восьмицилиндровый двигатель урчал, как огромный кот. Мика обычно не ездил на подобных автомобилях, но для их сегодняшней прогулки перед концом света подходил именно такой: зачем экономить, когда твои дни сочтены?

– Ты так и не переехал? – спросила Минерва с заднего сиденья.

– Здесь наш дом, да. Эллен так захотела.

– Так близко? Вы решили жить в его тени?

– Ну кто-то же должен был.

Они ехали по дороге, ведущей их обратно. Как будто перенеслись в прошлое: последние пятнадцать лет смыло, и они оказались там же, где и были… только старше, более измученные и гораздо более напуганные, чем тогда. Большую часть пути ехали в тишине, не включая радио, хотя колонки в машине считались одними из лучших.

Одометр отщелкивал мили до Гриндерс-Свитч; они добрались туда рано утром и заехали на ту же заправку, где пятнадцать лет назад запасались провизией.

– Я подожду в машине. – Эб вытянул на заднем сиденье свою больную ногу.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил Мика.

– Пару бутылок «Ю-ху». Чтобы не нарушать традиции.

Мика последовал за Минервой в магазин. Тот выглядел так же, как и раньше, если не считать двух игровых автоматов рядом с газетными стеллажами: «Астероиды» и «Пакман». Мика наблюдал, как маленький желтенький персонаж, похожий на пирог, у которого кто-то уже отрезал кусок, мчится по лабиринту: вакка-вакка-вакка-вакка. В чем смысл? О боже, он так постарел. Совсем уже отстал от жизни… Недавно Петти попросила у него приставку «Атари». Мика отказал: не хотел, чтобы она тратила время впустую. Но разве молодые люди не должны с удовольствием тратить свое время, пока оно у них еще есть?

За прилавком стоял тот же человек, что и много лет назад, только теперь казался примерно на тысячу лет старше: носил вставные челюсти, которые раздвигали губы, а его нос выглядел не лучше, чем в прошлый раз. Мика купил «Ю-ху» для Эба, несколько коробков спичек, банку арахисового масла и буханку «Чудо-хлеба». Продавец угрюмо подсчитал стоимость покупок и сложил их в бумажный мешок. Минерва купила четыре бутылки «Доктора Пеппера» и два «Милки Вэя».

Они вернулись к машине, и Мика поехал к месту назначения. Старая тропа все еще была там. Мика открыл багажник. Они выгрузили свое снаряжение: винтовку, спальные принадлежности, лампу и фонарики. Минерва передала Мике его рюкзак, удивившись его тяжести.

– Что у тебя там, Шуг? Любимые камни с собой прихватил?

Они взвалили на плечи рюкзаки и пробрались через длинную траву к началу тропы. Из-за хромоты Эбенезера шли довольно медленно.

Солнце висело над западными холмами, сияя тусклым светом, не отбрасывающим тени. Воздух был неподвижен, но из леса, примыкающего к склону, доносилось сладкое дыхание: легкая нотка камфары. Щебетали птицы: всего парочка, конечно, но хоть какие-то следы жизни. Тропинка постепенно шла на подъем. И не подумаешь, что когда-то тут был пожар. Все вокруг цвело.

Минерва открутила крышечку «Доктора Пеппера», и Эбенезер запел рекламный слоган:

– Я пью «Доктор Пеппер» каждый день, лучше него ведь на свете не-ет…

– Не знаю, сколько ты заплатил за уроки пения, но тебя явно обманули, – сказала Минерва. Они старательно подшучивали друг над другом, чтобы прогнать тишину: та становилась все тяжелее по мере того, как троица углублялась в лес.

Путники сделали привал. Лес казался не таким враждебным, как пятнадцать лет назад. Неужели тогда они действительно сумели нанести урон той твари? Мика сомневался. Он не верил, что такое существо можно ранить или убить, потому что не знал, живое ли оно. Кроме того, это казалось настолько древним, что, сколько бы Мика ни думал о нем (а это случалось нечасто – такие мысли пугали), он даже представить себе не мог, что оно когда-нибудь сможет умереть. Это явно существовало за пределами времени и пространства – во всяком случае, за пределами человеческих границ, – Мика он не умел пользоваться другими единицами измерения.

– Мы так и будем это игнорировать? – Минерва, кажется, что-то прочла на его лице.

– Что именно? – уточнил Эб.

– То, что произошло там, в темноте.

– Ты про… – начал Эб.

– Да, я про то самое. – Минерва замялась. Трудно было сказать, что именно они получили. Исполнение желания? Это там произошло? Может, их развели, как в старых сказках про джиннов?

– Обезьянья лапа[17], – пробормотал Эб.

Минерва кивнула.

– Ты читал этот рассказ?

– Несколько раз. Кажется, вполне подходящая история.

– Но что… – Минерва нахмурила брови. – О чем мы просили? Не помню, чтобы я что-то говорила. Скорее это кипело внутри меня. Что-то, чего я, должно быть, очень сильно хотела. И эта чертова тварь дала мне это.

– Мое желание не так уж сложно понять. – Эбенезер вытер нос рукавом и сделал глоток «Ю-ху». – Я хотел увидеть лицо Бога.

Он умоляюще посмотрел на них, словно надеясь, что они поймут – глубоко, до мозга костей, осознают то, что знал он. Эбенезер был так отчаянно напуган. В те мгновения, в том месте на самом дне мира, он едва не сломался… или сломался, но таким способом, который не мог ни определить, ни озвучить, в котором не смог как следует разобраться. Словно случился перелом какой-то невидимой кости – рудиментарной, той, что была у каждого из нас в детстве, но они срослись и изменились, и теперь, став взрослыми, мы имеем в телах совсем другое количество таких костей.

В те страшные мгновения эта фантомная кость затрещала. Расщепилась чисто, безупречно, как будто хирург проделал эту работу костным молотком. И эта маленькая косточка не желала срастаться – она навсегда осталась сломанной в его сознании, зазубренные концы скрежетали друг о друга. Оглядываясь назад, Эбенезер не был уверен, что человеческий разум способен справиться с тем, что произошло там, внизу. Он не стыдился этого – просто не верил, что люди по своей природе способны справляться с тем, что существует за пределами их привычных представлений. Когда человек сталкивается с чем-то таким, что бросает вызов его фундаментальным представлениям о мире – логике, фиксированным параметрам, – его разум немного сжимается. Сознание будто складывается, и в этой свежей складке поселяется тьма, которую невозможно объяснить или описать. Поэтому приходится игнорировать эту складку изо всех сил – и ее саму, и тьму, которую она таит. Но она все равно там, неустанно ищет выхода.

– Я хотел увидеть лицо Бога, – повторил Эб. – Просто должен был. Я не был религиозным человеком, как вы оба знаете. Убивал ради денег. Но в тот момент я хотел лишь знать, что там, наверху, есть нечто большее, чем я сам: милосердный Бог, который защитит меня. Если не мое тело, то хотя бы душу.

Мужчины повернулись к Минерве. Она сплюнула в крапиву. Зачем вообще что-то говорить? Они и так поняли, о чем она просила: «Хочу, чтобы никто не мог меня убить». Минерва не могла сказать, что это было именно оно, ее желание, – как тогда, так и сейчас она не до конца понимала свои намерения и потребности. Но посмотрите на изменения, которые с ней произошли. Посмотрите на последние пятнадцать лет… Она убивала, но не могла быть убитой – даже собственной рукой, как бы ни молила о смерти. Впрочем, чего стоили ее молитвы? Минерва заключила сделку с чем-то могущественным, как и любой бог, пусть и не божественным, а… приземленным. (А может, это даже и был какой-то бог – темный и древний.) Но да, она совершенно точно желала избавиться от страха и тревоги, которые поселились в ней с самого первого поединка со смертью. Еще много лет назад Мика отметил, что она не выглядела хладнокровной, выполняя заказы: ее руки всегда дрожали, как испуганные птенцы. Минерва, считавшая этот страх постыдным, решила, что мерзкая тварь достала из недр ее души именно этот недостаток и прошептала: «О моя любовь, моя голубка, я все исправлю».

И исправила. Разве нет? Спорить с этим было так же нелепо, как с тем, что яйца – это яйца. Но в итоге тварь сыграла с Минервой подлую шутку. Кто бы, мать его, мог подумать? Глупо было ожидать от монстра честной игры.

Свет исчезал между елями. С низкого сука донеслось уханье совы.

– А ты, Шуг? – спросила Минерва. – Что ты получил?

– Только то, о чем я просил.

Они шли до самых сумерек. Эбенезер шипел каждый раз, когда ставил ногу на землю, но Минерва не испытывала к нему ни малейшего сочувствия.

Впереди между деревьями показалось какое-то пятно. Они замедлили шаг и осторожно приблизились. Одинокая хижина. Из трубы вился дымок. Дверь была приоткрыта. Свет от печки-буржуйки отбрасывал мерцающие тени.

Изнутри доносились зловещие звуки. Минерва представила, что кто-то сидит на подушке, наполненной растопленным салом: влажное хлюпанье.

«Нам не нужно смотреть на это, – раздраженно подумала она. – Давайте просто пройдем мимо…»

Слишком поздно: Мика распахнул дверь, и хлюпающие звуки стали гораздо громче. Его взгляд упал на что-то внутри хижины – и колени Мики подкосились, он тяжело оперся о дверную раму. В свете от камина его лицо выглядело истощенным и затравленным. Он взволнованно вздохнул и шагнул в хижину. Эбенезер нерешительно последовал за ним и сразу увидел то же, что и Мика.

– Я не могу, – сказал Эб, яростно тряся головой. – О господи, нет, я не могу, я не могу…

Минерву словно окатило грязной пеной ужаса. Она нескладно, как манекен, двинулась к двери. Как же ей не хотелось на это смотреть! Но выбора не было.

В тесной лачуге воняло кровью. Печь, складной карточный столик, шкурки на стенах. Среди шкурок что-то висело – гораздо крупнее шкурок койота и ондатры, о да. И оно все еще шевелилось. По спине пробежал парализующий холодок, как будто в позвоночник ввели жидкий азот.

К стене был прибит мужчина. Его босые ноги слабо дергались над полом. Его вскрыли, рассекли грудную клетку посередине на уровне ключиц. Кожа была содрана в виде трепещущих крыльев, прикрепленных к бревенчатым стенам прищепками. Бледную кожу и желтые жировые ткани содрали с хирургическим мастерством – тот, кто это сделал, прекрасно владел косторезным ножом. Руки и ноги мужчины были разрезаны вдоль, кожа и мышцы содраны, обнажая блестящие бедренные кости, коленные чашечки и округлые кости плеч.

«Мыщелок… – Минерве неожиданно вспомнилось смешное слово, которым назывались эти косточки, и разум скорчился, будто в рвотном позыве. – Единственное смешное, что есть в данной ситуации. Хей-хо, играй, Док Северинсен[18]!»

Плоть срезали с его носа лепестками, и их тоже прикололи к дереву. Мускулы лица подергивалась, выпученные глаза вращались с водевильным выражением шока, от которого из горла Минервы вырвался каскад истерических смешков (это был единственный способ избавиться от давящего на грудь напряжения, нараставшего внутри).

Потребовалось мгновение, чтобы осознать самое страшное – источник хлюпанья.

Шея мужчины была перерезана, но он еще дышал. Легкие тяжело вздымались, заставляя его выдыхать воздух, который вырывался из перерезанного дыхательного горла. Минерва наблюдала за неровным биением его сердца сквозь обнаженные кости ребер. Его внутренности все еще упрямо проталкивали кусочки пищи.

Какое инфернальное колдовство поддерживало в нем жизнь? Неужели то же самое, что заставляло биться ее собственное сердце каждый раз после того, когда она пыталась покончить с собой?

Минерва сорвала со стены топор, сделала два шага к мужчине и неуклюже размахнулась. Топор рассек ему шею и вонзился в стену. Тело мужчины задергалось, брызнула кровь. Минерва выдернула лезвие из бревна, замахнулась снова – и била до тех пор, пока голова мужчины полностью не отделилась от тела и не упала на пол, закатившись под стол, как шар для боулинга.

Тяжело дыша, с залитым кровью лицом Минерва оглянулась на Мику.

– Милосердно, – сказал тот спустя некоторое время.

Из-под стола послышался шум. Человек… нет – голова засмеялась.

Звуки безумия, которые можно услышать в психушке.

Этот смех что-то пробудил в Минерве – наполнил ее паникой, тоской и яростью. Она опрокинула стол и с размаху обрушила топор на хохочущую голову. Лезвие рассекло череп по центру, расколов кость. Раздалось шипение, когда лезвие проникло прямо в серое вещество. Минерва распахнула печь и швырнула внутрь голову, из которой все еще торчал топор. Голова продолжала завывать от смеха, и звук нарастал, когда губы начали плавиться. Минерва захлопнула дверцу печи, и там полыхнул огонь. Когда жидкости внутри головы мужчины нагрелись и начали разрушать череп, раздался небольшой взрыв. Хихиканье прекратилось.

Они вышли на улицу. Эбенезер рухнул на поваленное бревно.

– Как? – беспомощно спросил он.

– Это дело рук той твари… – Минерва согнулась пополам, делая глубокие, но неровные вдохи и выдохи. – Громадины. Дудочника. Флейтиста… Как хотите, так и называйте.

Дым, поднимавшийся из трубы, теперь пах мясом.

– Не знаю, смогу ли я через это пройти, – сказала Минерва. – Я думала, что смогу, Шуг, но…

– Я понимаю.

– Мне страшно.

– Я понимаю…

Позже Мика отошел от костра, который они развели в нескольких шагах от проклятой хижины, и смотрел сквозь деревья в сторону Маленького Рая. Они были уже близко. Все скоро закончится. Он был готов к этому. Оставался последний бой; если придется, Мика был готов сражаться в одиночку. Все же Петти его дочь. Ни Минерва, ни Эбенезер ничего ему не задолжали. Их бухгалтерские книги были чисты. А вот Петти – да, ей он был должен. Просто как родитель…

Мика уставился в непроглядную темноту, и в голове промелькнуло воспоминание. Петти была тогда совсем маленькой, года два или три. Эллен тогда еще не погрузилась в свой бесконечный сон, но в тот день ее с ними не было. Мика с дочерью проводили день вдвоем. Он работал в загоне, когда заметил большую коричневую гусеницу, которая извивалась, направляясь по каким-то своим гусеничным делам. Он подозвал Петти и привлек ее внимание.

– Потрогай ее, – сказал он. – Она… пушистая.

Мике хотелось, чтобы девочка почувствовала мягкую, щетинистую, волнистую шубку из ворсинок, которыми была покрыта гусеница. Пэт положила на насекомое палец и надавила. Она была маленькой девочкой, но гусеница наверняка видела перед собой гиганта, так что свернулась в клубок. Мика отдернул руку Пэт.

– Не так грубо.

Дочка смотрела на него непонимающе. Мика сначала подумал, что с гусеницей все будет в порядке: она распрямится, как только угроза исчезнет. Но тут поднялся ветер и отнес ее в сторону – легко, как высушенное семечко. Стало ясно: жизнь из нее вытекла. Все произошло слишком быстро. Вот только что существо было живым – а потом стало мертвым. Петти потеряла интерес к случившемуся и убежала за своим мячом. Мика долго смотрел на гусеницу. Это была первая жертва его дочери, о которой он узнал, причем Мика сам руководил действиями девочки… И все же жизнь продолжалась (она всегда продолжалась): Петти гоняла мяч, птицы пели, лошади фыркали в своих стойлах.

Можно, конечно, сказать, что это всего лишь гусеница. В мире их полно. Это правда. Но в мире полно и нас. И каждый из нас может быть потерян – или похищен – в любую минуту.

Мика задумался о том, как все может закончиться. Иногда конец наступает внезапно, как у той бедной гусеницы. Некоторые жизни заканчиваются годами, и их завершение можно предугадать задолго до развязки. Пожалуй, Мика не возражал, чтобы все закончилось. Он чувствовал каждый свой год. Был стар и изможден до костей. Его тело болело, а разум был измучен. У него отняли все, что он любил, и он это заслужил. Чувство вины и сожаление – разные вещи, но все равно тесно связаны друг с другом.

От прошлого не убежишь. Твоя история преследует тебя – мчится по пятам, как одинокая гончая по полям и пастбищам. Она никогда не отдыхает и всегда голодна, неустанно выслеживает тебя – и однажды ночью ты услышишь, как она скребется когтями в твою дверь.

«Я иду, Пэт, – подумал он. – Пожалуйста, потерпи еще немного. Если я могу, то и ты сможешь».