«Престонская школа для мальчиков».

Эти четыре слова были выбиты на жестяной табличке, болтавшейся над входом. Деревянные столбы, на которых когда-то держалась вывеска, сгнили, и теперь она висела на ржавом штыре, изъеденном дождями и ветром.

Дорожка была почти неразличима среди бурьяна и зарослей папоротника – две узкие вытоптанные полоски земли. Рядом с тропинкой сразу за вывеской обнаружились выщербленные бетонные ступеньки – всего две, словно кто-то начал строить лестницу и забросил на середине. Раньше рядом с такими ступеньками останавливали экипажи, чтобы пассажиры могли сойти, не вывихнув лодыжку.

– Гри-ин Эйкрс – именно там хотела б я жи-ить, – запела Минерва. – Жи-изнь на ферме – это жизнь для меня!

Мика недоуменно посмотрел на нее.

– Что, ты не смотришь телевизор? Чем ты вообще занимаешься по вечерам, Шуг? Пялишься на стрелки часов?

Они пошли в сторону зданий. Минерва попыталась насвистывать тему «Грин Эйкрс» – что угодно, лишь бы не идти в тишине, – но пронизывающий ветер сбивал дыхание и сушил губы.

– Это что, старая частная школа? – спросила она. – Богачи посылают сюда своих Чедов, Куперов и Атертонов, чтобы те воспитали в себе характер?

Мика покачал головой.

– Это школа для несовершеннолетних преступников.

– Так ты слышал об этом месте?

– Нет. Только о похожих.

Престонская школа для мальчиков состояла из трех отдельно стоящих зданий: двух больших хозяйственных построек и одного жилого дома. Они подошли к самому большому помещению. Дверь криво висела на прогнивших петлях. Внутри стояли два ряда кроватей по пять штук – достаточно, чтобы разместить двадцать детей. Сквозь заляпанные грязью окна проникал пепельный свет. Каркасы кроватей сохранились на удивление хорошо. Матрасы кое-где были в прорехах и разрывах, из которых торчал конский волос. Черепица местами слетела с крыши, образовав щели, сквозь которые солнце выбелило половицы. Но в целом внутри царила спокойная, какая-то музейная атмосфера.

На дальней стене были нацарапаны слова. Каждая буква была глубоко прорезана в доске, будто кто-то отчаянно долбил дерево перочинным ножом или другим острым предметом.

Почему 6 боится 7?

789! 789!

– Это загадка, – сказал Мика. – Шестерка боится семерки, потому что семерка съела девятку[14].

Они прошли между койками. В изножье каждой стояли старые ящики для обуви с потрескавшимися кожаными защелками. Минерва открыла один. Внутри лежала оловянная игрушка – аист в шляпе. Когда она завела аиста ключиком, тот ожил. Сначала наклонил голову, затем его длинный клюв открылся, и на языке аиста оказался запеленатый младенец. Большая часть лица младенца была покрыта ржавчиной. Ключ повернулся. Клюв аиста захлопнулся над младенцем.

Минерва перевернула игрушку. На ее подставке была выбита надпись: Игрушки «Гели 1870». По позвоночнику пробежала волна неприятных ощущений. Она положила игрушку обратно в ящик, не желая ощущать кончиками пальцев ее металл – теплый и жирный, как будто он совсем недавно побывал в детских липких руках.

Мика осмотрел несколько других ящичков. Одни были пусты, в других остались скудные пожитки: заплесневелые Библии, распятия, стеклянная банка, наполовину заполненная шариками, кукла из сплетенных в косы волос. Вещи, которые мальчикам, спавшим когда-то на этих кроватях, разрешалось привозить с собой в школу (а может, они их проносили тайком).

– Сколько мальчиков здесь было, как думаешь? – пробормотала Минерва.

– Трудно сказать, – ответил Мика. – Десять. Двенадцать. Где-то так.

– И они согласились поехать в такую глушь?

– Лучше, чем тюрьма.

– Поверю на слово.

Они снова вышли на залитую послеполуденным солнцем ровную площадку за жилым корпусом. Возле заколоченного колодца стоял металлический плуг, в который впрягали волов. Неподалеку от колодца Минерва заметила в зарослях сорняков два приземистых металлических ящика размером примерно с гробы. Они тоже местами проржавели, хотя металл был довольно толстым.

– А это что за хрень?

Минерва пересекла поляну и приблизилась к ящикам. У каждого из них была дверца сбоку. Она подняла защелку одной из них, встала на колени и заглянула внутрь. Мика подошел ближе и остановился за ее спиной, молча наблюдая. Минерва почувствовала запах мокрой от дождя стали и чего-то древнего, чудом сохранившегося… почти первобытного. Женщина опустилась на четвереньки и засунула голову и плечи внутрь ящика. Там на металлических стенках острыми полевыми камнями были нацарапаны слова, говорившие об отчаянии и беспомощности: «ПОМОГИТЕ», «ВЫПУСТИТЕ», «ПРОСТИТЕ» и «УМОЛЯЮ». Очень много «УМОЛЯЮ».

И все. Почти все… Были еще два чередующихся слова, выцарапанные в левом нижнем углу с ужасающей аккуратностью.

ПЛОТЬ. ЗВЕРЬ. ПЛОТЬ. ЗВЕРЬ. ПЛОТЬ. ЗВЕРЬ.

Она вылезла из жуткого ящика. Господи, ни в одной точке мира такое не могло быть законным! Но это место находилось в лесной глуши, так что о происходившем тут и знать-то, по сути, никто не мог.

Мика вгляделся в ее бледное лицо.

– Время было совсем другое…

– Чушь собачья, – прошипела Минерва, дрожа от ярости. – Человечность была присуща людям всегда. Только монстр сделал бы такое с детьми.

Они прошли к другому большому зданию, которое оказалось столовой; та сохранилась так же неплохо, как и жилой корпус. Стулья и столы были на местах; в кухонных шкафах стояли банки с консервами – половина из них лопнула, но это было так давно, что вонь уже не чувствовалась. От содержимого, чем бы оно ни было, остались лишь пятна, окаменевшей коркой покрывающие полки. Животные до этих банок не добрались. Даже следов насекомых не было. Банки просто полопались от времени.

– Странно, – сказала Минерва. – Как будто все это место…

– Загерметизировали, – закончил за нее Мика.

Они вышли на улицу и направились к дому, крыльцо и веранда которого сильно пострадали от давнего пожара. Он не охватил всю постройку, но выбил окна фасада и обуглил крышу веранды – ее деревянная обрешетка провисла, напоминая обожженные перья. Минерва обратила внимание на остатки кресла-качалки на обгоревшем крыльце. Она представила себе хозяина дома, сидящего в этом кресле в разгар летнего дня и наблюдающего, как его юные подопечные выполняют свои обязанности по хозяйству. С такого расстояния он, скорее всего, слышал бы крики мальчишек в тех пыточных ящиках…

Крыльцо зловеще скрипнуло, но выдержало их вес. Они прошли в дом через выщербленный дверной проем. Огонь сюда не добрался. Все покрывал толстый слой пыли. Мебель оказалась в таком хорошем состоянии, что ее можно было бы дорого продать на антикварном аукционе. Впрочем, ее здесь было немного: здешний обитатель, похоже, предпочитал жить по-спартански.

В гостиной на шкафу обнаружилась стойка с винтовками. Распахнув стеклянную дверцу, Мика осмотрел их.

– Эпоха Гражданской войны, – сказал он. – Это модель Линдсея. А вон там – Уитворта. Этим ружьям больше ста лет.

Они поднялись на второй этаж. Стены были оклеены обоями с рисунком из махровых роз, выцветшим до тусклых пятен. Окно спальни выходило на здания, в которых они уже побывали: столовую и жилой корпус. Перед подоконником на треноге стоял полевой бинокль. Минерва посмотрела в него. В окуляры были видны поле и лес, окаймляющий низину, куда они спускались ранее.

На письменном столе стояла единственная в доме фотография: мужчина с большой круглой головой на толстой шее. Моржовые усы, толстые мясистые губы… Он смотрел в объектив, как бы бросая вызов зрителю: мол, давай попробуй опровергнуть мой взгляд на мир.

На латунной табличке под фотографией было написано: «Огастус С. Престон».

– Хозяин поместья? – спросила Минерва.

– Думаю, да.

– И он держал свою фотографию на собственном столе? – Минерва сплюнула на пол. – Он что, Альцгеймером болел – боялся забыть о том, кто он, черт возьми, такой?

Мика заглянул в ящики стола. Квитанции и журналы, все датированы 1873 и 1874 годами. Бумага пожелтела и высохла, несколько листков рассыпались в его пальцах. Минерва увидела квитанции об отправке, оплаченные суммы, дебет с кредитом. Один из блокнотов был помечен «Новые поступления». В нем значились имена десяти мальчиков в возрасте от девяти до пятнадцати лет. Уолтер Алби. Перси Снелл. Гораций Фадж. Корнелиус Бенн. Уилфред Тенс. И еще пятеро. Восемь из десяти имен были отмечены как «Сироты», а два оставшихся – как «Под опекой штата». Отметка «Рецидивист» стояла рядом с шестью из десяти – даже возле имени девятилетнего Мерла Паггса.

В другом ящике Мика нашел пачку писем, отправленных неким Конрадом Престоном. Он вытащил из конверта первое письмо. Оно было датировано 17 августа 1874 года. Мика просмотрел его и передал Минерве.

– Прочти.

Дорогой Огги,

УЕЗЖАЙ ОТТУДА, ПРОШУ ТЕБЯ!

Брат, ты не можешь там оставаться. Эта богом забытая пустыня вцепилась и в тебя, и в твоих непутевых подопечных. Боюсь, вас вот-вот настигнет нечто ужасное.

Ты говоришь о голосе. О вестнике из теней, взывающем к вам с деревьев. Но разве ты не помнишь, что именно голос позвал тебя в ту проклятую пустыню? Голос Бога – так ты, кажется, его назвал? Возможно, так оно и есть, милый Огги. И вот ты начал строить свое убежище, где хотел воспитывать юных отщепенцев под бдительным оком Господа, не жалея при этом кнута, как и положено.

Но теперь ты сообщаешь мне такие мрачные вести. Дьявол бродит по этим лесам. Ты говоришь о том, что слышишь тоскливые звуки флейты, доносящиеся из леса. Мальчики уходят, чтобы никогда не вернуться, а если и возвращаются, то ужасно изменившимися. Я не из тех, кто любит страшилки, но в этом мире много вещей, которых нам не понять. Эта земля хорошо знакома только индейцам; возможно, они знают какие-то дикарские методы, чтобы справиться с подобным бесчинством. А ты – нет. Ты цивилизованный белый человек.

Возвращайся домой! Твои амбиции благородны, но, уже истратив свое наследство на строительство школы, ты, боюсь, поставил себя в крайне уязвимое положение. Я бы и сам приехал, но туберкулез лишил меня сил. Только богатырские дозы лауданума сдерживают агонию.

Не беспокойся, Огги! Если мальчики не пойдут с тобой – оставь их. Они беглецы. Такова их природа! Какой бы путь перед ними ни открылся – по мощеным улочкам или тропа в глухой лес, – они по нему побегут! Я восхищаюсь твоей железной хваткой, столь редкой в наши дни, но приходит время, когда это железо становится ядом в крови.

Твое последнее послание… Огги, не пойми меня превратно, но если бы не твой почерк, то я бы решил, что это письмо какого-то бедняги с Кортни-Хиллз. Ты в темноте – и духом, и сердцем. Зачем тебе подвергать свою душу опасности? Уходи, пожалуйста. Возьми с собой тех, кто согласится, а остальных брось. Это отбросы общества. Никто не будет возлагать на тебя вину или оплакивать их. У них нет родственников.

А вот у тебя родственники есть, Огги. Я. Твой любящий брат. Вернись ко мне!

Я прошу тебя. От всего сердца прошу.

Последнее письмо. На штемпелях тех, что были ниже, стояли более ранние даты. Минерва пролистала их, читая отрывки. Похоже, в школе Престона первоначальный энтузиазм со временем сменился странными явлениями, становившимися все более жутковатыми: звуки из леса, призрачная трель флейты…

Судя по письмам, мальчики из школы Престона начали исчезать (во всяком случае, так это называл в своих посланиях Конни Престон). Впрочем, потом они возвращались… Неужели как Илай Рэтбоун – с белыми волосами, серыми глазами и покрывалом из шипящих жуков?

В предпоследнем письме Конрад упоминал, что школьная охрана дезертировала, оставив Огастуса одного с горсткой мальчишек. Минерва представила себе его застрявшим в этом богом забытом месте вместе с воспитанниками. Впрочем, судя по все более отчаянным письмам Конрада, Огастус сохранял горячую веру, даже когда события совсем скатились в безумие. Не сдавался, как Ахав, преследовавший своего белого кита.

– Господи, Шуг, – сказала Минерва. – Как ты думаешь… может, то, что происходит сейчас в Маленьком Раю, уже случалось раньше, почти сто лет назад?

– Я не знаю, что происходит сейчас.

– Но почему за столько лет никто не обратил внимания на их пропажу?

– Люди часто пропадают.

– Но так много за раз? Десять мальчиков – а может, и больше – и их сумасшедший надзиратель?

– Есть сотня вариантов, куда они могли деться.

– Но я почти уверена, что на самом деле ни один из этих вариантов не подходит, Шуг. Я думаю, тут было то же самое, что творится сейчас в Маленьком Раю. Знаю, что ты со мной согласен.

Над школой Престона сгущалась ночь. Мика сказал:

– Разведем огонь.

На кухне нашлась громоздкая печь. Мика сбросил матрас с кровати Огастуса Престона и уперся в раму подошвой сапога. Деревянный каркас был из твердого дуба. Мика даже вспотел, ломая его. Потом он оторвал горсть щепок от балок, разрезал матрас, вырвал горсть набивки и бросил хлопковый пух в топку вместе со щепками и кусками каркаса кровати.

Вскоре в печи запылал огонь. Мика выглядел довольным, будто находил особое удовольствие в сжигании кровати богатого садиста, запиравшего детей в коробках.

Минерва порылась в шкафах и нашла там только посуду. Но в полу кухни обнаружился засов; потянув за него, можно было открыть люк, ведущий в холодный подвал.

– Фонарик, Шуг.

Мика протянул ей фонарик. Она спустилась по истертым ступенькам. Застарелая пыль вихрилась там, куда падал свет.

На полках стояли давно протухшие консервы. Некоторые банки лопнули, их содержимое свисало с края полки сталактитами, напоминающими вампирские клыки. Другие банки были наполнены жидкостью цвета формальдегида. В ней хранились предметы округлой формы, похожие на свеклу, почерневшую репу и прочие овощи. Была тут и банка маринованных яиц с прикрепленными к ним хвостами каких-то странных жгутиконосцев.

Минерва отвела луч фонарика от банок. Он упал на что-то странное… Прутья? Да: перекрещенные железные прутья, вмонтированные в центр стены. Клетка.

В глине подвала были вырыты три ниши, метр глубиной, полметра высотой каждая, с зарешеченными дверьми. Слишком маленькие, чтобы вместить человека в полный рост.

Минерва отступила назад – и налетела на что-то за спиной. Повернувшись, она увидела кресло. Чиппендейл[15]? Латунные заклепки. Кожа потрескалась с годами… И тут она поняла, что камеры были вырыты на уровне глаз, как… как картины на стене. Их обитателям пришлось бы забираться в них – или, что еще хуже, их кто-то туда запихивал.

Тот, кто, должно быть, сидел в этом самом кресле. Курил трубку и, может быть, потягивал бренди, наблюдая за теми, кто находился внутри.

Что, ради всего святого, творилось в этом месте?

«Ничего из этого не случилось во имя чего-то святого», – прозвучал шепот в ее голове.

Вернувшись на кухню, она нашла бутылку виски с залитой воском пробкой и дрожащей рукой поставила перед Микой.

– Не спускайся туда, – только и сказала Минерва.

– Хорошо.

Мика надрезал воск ногтем большого пальца и вытащил пробку.

– Пей.

Алкоголь обжег ей горло. Но Минерва проглотила его, выпила еще и передала бутылку Мике. Сделав глоток, он исчез наверху и спустился с биноклем. Было уже почти темно. Он осмотрел в бинокль столовую и жилой корпус. Затем проверил шкаф с винтовками – внимательно изучил каждую и отбросил в сторону.

– Рухлядь, бесполезный хлам.

Он нашел штык и сунул его в свой рюкзак. Минерва наблюдала, как он пытается использовать все, что было под рукой. Мика был из тех, с кем не страшно застрять в нестандартной ситуации.

Минни взяла в шкафу стопку тарелок и разбила их на крыльце. Когда возвращалась в дом, осколки заскрипели под подошвами.

– Если кто-то попытается подкрасться, мы услышим.

Они уселись поближе к печке, продолжая по очереди отхлебывать из бутылки. Виски ударило в голову; вскоре у Минервы все поплыло перед глазами.

– Что у тебя с ногами? – спросил Мика.

– А что с ними?

– Ты так сильно их сжала…

– Старая привычка. Я выросла в религиозном районе. В школе всем девочкам приходилось по два часа в день зажимать таблетку аспирина между коленями. Ну, чтобы научить нас не раздвигать ноги до замужества.

Мика бросил на нее взгляд.

– Да шучу я, Шуг! Просто ссать хочу, как полковая лошадь. – И, старательно имитируя томный голос южной красавицы, она проговорила нараспев: – Мои прекрасные глазные яблоки готовы вылезти из орбит, так скажи мне…

– Иди помочись на его кровать.

Мика, похоже, предлагал это вполне серьезно. Ну что ж, ладно.

Она поднялась в спальню хозяина дома. От стен веяло холодом, и ее пронзила волна страха – чувствовалось отвратительное присутствие Огастуса Престона. Распоротый матрас лежал на полу. Минерва спустила штаны и присела над ним на корточки. Глупая дерзость, как если бы школьник помочился в ботинки ненавистного учителя… Но мочевой пузырь забастовал. Она закрыла глаза и выдохнула. Жидкость сначала потекла тоненькой струйкой, затем превратилась в мощный ливень, щедро орошавший матрас. Она успела соскочить с матраса, прежде чем моча попала ей на обувь, и взглянула в окно.

Над холмами собрались грозовые тучи. Молнии сверкали, освещая деревья… И тут она увидела их. Три фигуры. Мохнатые громадины. Они стояли рядом на поле напротив дома в двухстах метрах от него.

Минни поспешила вниз. Мика уже стоял у окна с биноклем.

– Ты их видишь? – спросила она. Мика кивнул. – Они приближаются?

Он покачал головой.

– Просто стоят там. Ждут.

– Чего?

Мика посмотрел на нее, как бы говоря: «Откуда мне-то знать?»

Они забрали с кухни свои рюкзаки. Тепло от печи доходило до гостиной, где они сидели, наблюдая за фигурами в поле. Мика сделал еще один глоток виски.

– Ты никогда не сможешь познать все, Минни, – сказал он. У нее снова возникло странное ощущение, появлявшееся всякий раз, когда он называл ее этим детским именем, как отец. – Когда тебе кажется, что ты разбираешься в устройстве мира, что-то выбивается из этой геометрии – и ты вновь ни черта не понимаешь.

Прежде Шуг никогда не рассуждал на подобные темы. Неужели настолько напился?

– Так что насчет Эбенезера? – спросил он, глядя ей в глаза.

– Я все еще собираюсь убить его, раз уж тебя это волнует. Я бы сделала это раньше, но сейчас слишком много всего происходит.

Она принялась рыться в сумке, нащупала что-то, вытащила и бросила ему. Мика поднес эту странную вещь к свету, падавшему из кухни. В его взгляде отразилось недоумение… пока он не понял.

– Так ты вернулась… – Он искренне улыбнулся – возможно, впервые с момента их знакомства.

– Само собой, вернулась. Мне было четырнадцать. Я забралась на то же дерево и стала ждать. С ножом… точнее, с двумя. Без пистолета. Хотела честной битвы. Змея появилась на следующий день. Чуть меня не сожрала. Обвила мою руку, сдавив ее до такой степени, что сломала кость. Но вторая-то рука у меня оставалась. Я привязала ножи к рукам бечевкой, чтобы они не выпали. Кожа у этой твари была очень прочной – представь себе, будто прорезаешь велосипедную шину. Но голову я ей отрубила, пусть и с трудом. Большинство животных пытаются спастись даже тогда, когда уже ясно, что их песенка спета.

В длину голова змеи достигала около тридцати сантиметров. Мика покрутил ее, глядя на засохшие горошины глаз; нижнюю челюсть анаконды Минерва где-то потеряла. Она знала, что голова со временем засохнет и раскрошится, пока не останется только клык или что-то в этом роде, и этот клык собиралась положить в медальон и повесить себе на шею.

– Откуда ты знаешь, что это та самая змея?

– Других огромных змей в нашем лесу не было ни до, ни после. А главное – как только она умерла, я почувствовала покой. Как будто освободила душу своего брата.

– Ты удивительна… – Мика вернул ей голову.

– Я оставила тут место еще для одной вещи! – Минерва засунула свой трофей обратно в сумку.

– Какой?

– Для головы Англичанина.

– Он не сдастся без боя, Минни. А сражается он хорошо.

– Я была охотницей за головами… – Она вздохнула. – А вы с ним – наемники. Вы убивали людей. Мы не одинаковые. Я знаю это. Но я слишком сильно хочу его убить.

– А он слишком сильно хочет жить.

Гроза добралась до них. Дождь начал хлестать по окнам.

– Ты все еще думаешь о них? – спросил Мика.

– О брате и отце? Не так часто, как раньше. Знаешь, со временем они все меньше воспринимаются мной как люди и все больше – как, не знаю… мотивация. Мне это не нравится. Думаю, когда Англичанин умрет, я вновь смогу вспомнить, какими они были до всей этой трагедии.

– Ты действительно в это веришь?

– У меня нет выбора.

Мика кивнул.

– Ты спи. Я подежурю.

– Уверен?

Он не ответил. Минерва прошла на кухню и села, привалившись спиной к стене. Тепло и виски действовали на нее как снотворное. Она погрузилась в тревожную дремоту…

Мика тем временем наблюдал за полями. Молнии рассекали небо, освещая три неподвижные фигуры под хлещущим дождем.

Они не нападут. Он был в этом уверен. Так же было и в Корее: враг преследовал цель, обходя с флангов и загоняя на крошечное пространство, где убить ее не составляло труда. В данном случае таким пространством стал Маленький Рай. Вот только Мика не знал, действительно ли эти твари хотели их убить. Происходившее в Маленьком Раю не походило на резню или подготовку к ней. Пока никто не умер – люди просто заболели. Либо они до сих пор не сообразили, что пора сваливать, либо преподобный и его люди препятствовали их уходу, либо… либо какая-то ужасная сила держала их всех взаперти. В последнем случае эти фигуры в поле больше походили на фермеров, направлявших скот в загон, скрытый позади скотобойни.

В последнее время Мика часто думал о преображении души. И не Маленький Рай натолкнул его на эти мысли – комплекс преподобного отнюдь не был Божьим местом, как и Престонская школа. Нет, Мика просто чувствовал, как цепь его собственной жизни затягивается вокруг горла, как ее звенья врезаются ему в шею. И вот он размышлял – нелепо, но искренне, – насколько тонка грань между таким человеком, как Огастус Престон, и тем, кем был он сам в более ранний и мерзкий период своего существования.

Если ты позволяешь человеку следовать самым грязным порывам его души, не пытаясь вмешаться, то чем ты лучше него? Бешеная собака кусается, потому что такова ее природа. Но если ты позволяешь ей причинять боль и дальше, зная, что она не прекратит сама по себе, а в твоих силах ее остановить… разве вы не два сапога пара? Нет, потому что ты даже хуже: у собаки нет выбора, а у тебя он есть. Твое бездействие способствует процветанию этого зла. Кровь на твоих руках…

Мика думал о подобных вещах. Все время думал.