Я. Мое «я». Куда мое «я» прячется, когда мое «не я» редактирует чужие тексты? Я сознательно употребляю слово «тексты», поскольку в статьи они превращаются только после соединения чьих-то их «я» с моим «не я». Интересная считается работа. Многие мне завидуют. Есть чему? Вот повод к сомнению. Сегодня утром потерялось мое «я». Мне бы без него дома отсидеться, да разве кто поймет! Придя на службу, на столе обнаруживаю два текста. Оба с пометкой шефа. Нехорошее чувство под ложечкой. Первый – не заметка, не статья. Это целый рассказ. А в моей полосе окошко осталось на три тысячи знаков. Форточка. Второй текст поменьше, но вредный, типично женский. Я к шефу, со слезой в голосе. Пятница все-таки… Он в глаза не смотрит.
– Сократи, – говорит, – и с душой! Нужно обработать, как следует. Места нет? Вырежи другой мусор. Только не говори, что у тебя мусора нет. Не мне тебя учить, как мусор искать. Ты мастер своего дела. Тебе не впервой. Я бы млел от такой работы. Понимаю, пятница, только эти опусы надо впихнуть сегодня. Оба. Тут политика! И причеши политкорректно!
Я не спорю. Знаю я его политику. Перед кем-то покрасоваться собрался на выходных. Что ж, с душой так с душой. Хотя, подлец, конечно. Ведь, гляжу, а рассказик – тоже женский. Берусь за него с рвением хирурга, ан, нет. Как деревяшку скальпелем. И ведь о чем пишет: террористка покупает на рейс билеты и торгуется, куда дешевле, в Ростов или в Сочи, а на самолеты спешат судьбы – кто к смерти, а кто к счастью. Все от перекупщика зависит, от его цены. Зачем смертнице торговаться? Вообще не люблю чеченскую тему, это как скользкая яма, не выберешься, а тут еще чувство горькое, как будто что-то со мной самим случится! Как будто это моя жена собралась в Сочи. Или в Ростов. Что тут еще скажешь: пятница, «я» потерялось, да к тому же автор – женщина. Бросаю, берусь за заметку, но и тут беда. Тоже дамочка непростая, с подвохом. Одна первая фразочка чего стоит: «Жизнь женщины – заведенный кем-то жестоким часовой механизм. Раньше ли, позже ли, на том мужчине или на этом, но взорвешься. Мужчины – это единицы отсчета времени. Только женщине знать не дано, когда щелкнет колесиком ее час».
Это начало. Думаю, ничего себе. И здесь взрывы. У нас газета умеренная, тянется к солидным. От коммунизма, от коричневых запахов, а заодно и от феминизма мы дистанцируемся. Дистанцируемся. Но пометка шефа… Надо будет сказать ему, что к заметкам неплохо прилагать и фотографии «авториц». Для семейного, естественно, альбома.
Смотрю в конец. У меня такой метод. Как человечья жизнь: рабочая ее середина мне о чем скажет? Это, так сказать, патрон. Длинный патрон. Для зенитного пулемета. Детство – порох, старость – пуля.
Читаю финальный абзац. «И героиня фильма, и я, неблагодарная зрительница, возжелали этого счастья. Потому что жизнь женщины – это часовой механизм, а единицы минут – мужчины. И во время взрыва ты летишь в воздух, разъятая на части. Это и есть счастье»!
Хорошо, очень хорошо, только я не редактор женской полосы, и я не виноват, что мой «женский» коллега по пятницам подвержен инфекциям, и слабая полосу уже в четверг. Я нахожу в себе силы сократить в заметке 320 знаков. За эти труды я позволяю себе удовольствие, приписываю к заметке эпиграф, мелким курсивом. Анекдот.
Парашютист-новичок забыл, за какое кольцо тянуть. Летит к земле, вспоминает. Навстречу, от земли к небу, летит другой мужчина.
– Не знаете, уважаемый, за какое кольцо дергать? – кричит парашютист.
– Я сапер. Лучше ни за что не дергай!
Меленько, курсивом. Если уж нет фотографии. Я профессионал. Не люблю слепые полосы.
Настроение выстраивается, хотя отсутствие моего «я» все равно угадывается, как отколовшаяся пломба в зубе. Почему то, чего нет, ощущаешь острее, чем то, что в наличии? Отправляюсь на перекур. Я курю дамские сигареты «Вог», и не стесняюсь их, пускай кое-кто и усмехается в спину. «Вог» тонки, элегантны и дают жить с иллюзией сохранности плевры. Я имею в виду, легких.
Мне хватает одной длинной сигаретки, чтобы принять решение: я не буду редактировать рассказ. Не хочу. Хватит мне и женского счастья. И читать не стану. Помельче шрифт, как в рубрике «тревожное письмо». Бог не выдаст, шеф не съест. У него зубы болят. Пародонтоз. Профессионализм хорош с понедельника по четверг, а время уже к шабату. То есть к закату. Назло уйду раньше. Домой. У меня ведь тоже есть дом. Хорошо, не дом, а квартира. В ней бел потолок и зелены стены. И меж ними та, для которой я, может быть, и есть те самые семьдесят килограммов тротила.
Я возвращаюсь в кабинет, на рабочее место. А там уже ждут. Совсем позабыл, практикантка просила побеседовать с ее мамой. Мама приехала из Ташкента писать диссертацию о работе зарубежной прессы. Им в Ташкенте интересно, как мы тут. Без них. Практикантка – бойкая, ровная лицом узбечка, мне по душе. Пообещал, поможем маме. Поинтересовался не без задней мысли, с чем дело имеем, с кандидатской, с докторской? Надежда на аспирантку. Чисто эстетический интерес. Я ведь тротил надежный. Но тем более. Мама могла бы оказаться молодой. Для меня. Я не центр земли, но я – центр времени. Хотя жена настаивает, что центр времени – ее мать, а я, в отличие от других биологических тел, просто отказываюсь перемещаться к центру в силу дурного характера.
Жена, как ни смешно, физик. Я лирик, а она… специалист по точным часам. Ядерная штучка, я так понимаю!
Мама из Ташкента оказывается тишайшей старушкой с чудными, нежными глазами и златоглавой улыбкой. При взгляде на нее вспоминается нечто школьное, нечто из повестей Белкина. Вина моя в том, что я все меряю классикой, и, после сравнения, выхожу, конечно, саркастичным снобом. 70 кило саркастического тротила.
Но меня так просто не взять, я во всяком возрасте обнаруживаю плюсы. Я даю понять, что удовлетворю научный интерес в течение пяти минут. Пора отправляться на поиски. Ищу человека. Он, то есть, «я», подозреваю, тоже вложен закладкой где-то в повестях Белкина. Философски забавная проблема: что же побуждает искать «я», если не «я»? Но ведь «я» потерялось!
Маленькая взрослая женщина выслушивает меня безропотно, собирается проститься. Она благодарна. Дочка понимает, что надежды на докторскую тают, и глядит на меня с обидой. Они стоят рядом, одного роста, одного покроя, и в одной уже зреет, зреет нечто, что зримо вызрело в другой. Я слышал, что узбекские женщины красивы, но рано старятся. После первого мужчины. Может быть, маме нет 40.
Что между ними? Одна минутка?
Быстро проходит жизнь. Вспоминаю лицо жены. Вижу его вылитым из одного слепка с ее матерью. Страшно даже, как ужимается жизнь. Ужасная буква «ж». Узбекская мама понимает мой взгляд. Она меленько смеется. С приставкой «рас» было бы точнее, но русский язык в настоящем действии не позволяет. Меленько, мышкой. Страшно. Время, собранное в точку – это и есть «я». Я смотрю на ее руки. Не всю жизнь она кропала диссертации про нас. Руки отличают их друг от дружки. Но у обоих на смуглых запястьях одинаковые золотые часы. И время на них одинаковое. Близится половина шестого.
Я укрепляюсь в решении. Сдаю халтурную полосу и, впервые в жизни, до «первой склянки» ухожу домой. Коллега из спортивного отдела встречается мне на выходе и также впервые с симпатией на меня глядит. Что же сегодня за день такой! Раньше он скептически мерил глазом мои килограммы, как будто собирался в спортивную секцию принимать. В прошлом коллега толкал ядра. Думаю, его ядра по весу как раз равнялись мне.
– В человеке все должно быть прекрасно, и душа, и печень! – подмигивает он мне, как – будто подбадривает на новом пути. Я мигаю в ответ и обхожу его печень, ускоряя шаг. Не встретить бы шефа. В этот час все бегут с корабля. «Не я» как будто отступило. Хотя разве может пустота отступать? Что говорит физика? Спешу узнать!
Цельность жизни определяется отношением к ее случайностям. Случайности цепляются друг за друга, может быть, и сами собой, сами судьбой, но закономерности они образуют, лишь сообразуясь с нашими особенностями. А уж уложить закономерности в цельность удается только участием воли.
Случайность, что именно в эту пятницу мне на стол легли тексты с росчерком пера шефа. Случайность, что «практикантная» узбечка привела копию-маму. Случайность, что одинаковые часики показывали половину шестого. Но случайность ли, что я ощутил потерю своего «я»? Случайность, что за половиной шестого померещился обрыв жизни?
Я не знаю, чего ждал от раннего прихода домой. Ну не взрыва же очищающего, на самом деле! Я даже не думал об этом. Всю дорогу я раздумывал о брошенном мной тексте. Переживал. Подозревал неприятное. С текстами мне проще, чем с людьми. Наверное, это оттого, что в них уже задана закономерность, а, в лучших случаях, даже цельность. А с людьми? Дома? Вам дома цельно? Это вопрос, не утверждение и, ни в коем случае, не претензия.
В одном из текстов я вычитал, что жизнь всегда дает любопытствующему ответ на его вопросы. Я от себя добавил: только иногда она предоставляет ответы тогда, когда вопрос уже позабыт. Тот текст я редактировал к прошлому Новому году. Редакторская правка. Я запомнил, ведь автора звали Онегин. Вы когда-нибудь встречали людей по фамилии Онегин?
Дверь квартиры открываю ключом. Меня раздражает, если мои домашние предметы покидают свои места не по моей воле. Если у вас есть собака, вы ждете, как она встретит у порога. Если собаки нет, то встречают тапочки. Да.
Следую в покои в носках. Жена не одна.
– Что вы тут делаете? – спросил муж у жены, застав ее с любовником.
– Я же тебе говорила, что он у меня идиот! – сказала жена любовнику, указав на мужа.
Этот анекдот я прочитал в нашей газете на прошлое 8 марта. Вообще-то я шутки запоминаю плохо, но эта засела. Случайность?
Ожидаете банальности? Зря.
– Ну вот, твои 70 килограммов тротила! – обращаюсь к жене.
– Ты сам виноват, – отвечает она и объясняет, почему.
Я бы прислушался, но мне мешает, что в моих тапках помещен большой чужой мужчина. Он похож на нашего редактора спортивной полосы. Вряд ли он занимается точными часами. Я спрашиваю, мечет ли он ядра. Он хочет меня ударить. И ударяет. Странно, но я не умираю. Я улыбаюсь. «Я» улыбаюсь!
Жена прогоняет его. Я беру свои тапочки, пару блокнотов, и ухожу сам.
Куда идти, не знаю. Наверное, в таких случаях идут к другу. А кто друг? Это тот, у которого тоже нет его «я». Или имеется лишнее. Как электрон. У меня, как у лития, нет последнего электрона. Есть такое понятие: валентность.
Мне не к кому идти. Первый, кто приходит в голову – коллега из спортивного. Но ядра мне мешают. К женщине? Смешно. Я думаю о практикантке и ее маме. Общежитие!
Узбечка договорилась с комендантом. Ее мама готовила как богиня. Жена не звонила. Трудно звонить, я оставил мобильный дома. Я удивился. Как близко лежит мое «я» к земной коре. Один гребок лопатой. Жаль, что та, с росписью шефа, не написала, что такое жизнь мужчины. Кто его секунда?
В моей истории, в «истории меня» редактором выедена середина. В общем-то, есть начало рассказа и его финал. На три дня я взял больничный. В понедельник практикантка принесла со службы весть: шеф в гневе, за анекдотец курсивом он бы меня простил, но «чеченская» статья без правки, да мелким шрифтом, как в рубрике «тревожное письмо» – такому прощенья нет. Сотрудники счастливы – шефу мылили самые святые места в самый святой выходной на самом верху. Мне лицемерно сочувствуют.
Так я лишился и работы. Возможно, тому, кто ищет за «не я» «я», трудно предложить для поиска лучший путь, чем лишиться жены и работы. А мама-узбечка? Узбеки – по-своему суфии. Рис дешев. Много мяса я никогда не ел. И закономерная случайность: я нашел «я», и меня нашли. Почти сразу.
Как – не знаю, но меня разыскала та, чей рассказ я выпустил в мир без правки. Без своего «не я». Он такой единственный, я запомнил.
(Она назвала его «Шахидка», но для готовящегося к выходу сборника я советую дать иной заголовок. Например, «Связанные частицы света». Наш читатель сыт по горло любым серьезным и актуальным, оно его, как сейчас выражаются, «грузит». Впрочем, и я не исключение, хотя когда и чем мы так успели объесться, «загрузиться»? Разве уже написаны об этом книги?)
…сентября 200… года чеченской террористкой был взорван самолет, осуществлявший рейс из… в… Взрыв произошел через 10 минут после взлета. Спецслужбы сообщают, что взрывное устройство слабой мощности располагалось в хвостовой части салона и, вероятно, было приведено в действие по телефонному звонку с земли. Следователи установили, что террористка, пронесшая на борт взрывное устройство, сперва планировала сесть на самолет, выполняющий рейс на…, но потом изменила свое намерение… Газета «…»
В дополнение к газетной заметке я, автор, предваряя мое повествование о погибших и не погибших, объясняю, что значит «террористка изменила свое намерение». Она всего лишь не сторговалась с перекупщиком билетов, не сошлась в цене с фарцовщиком, и в результате села на другой рейс.
Я шахидка. Так называют меня. А еще «черная вдова». Я не вдова. Не успею. Моя жизнь окончится в воздухе. Скоро это случится. Я устала от жизни, и я ненавижу. Ненавижу живых и жизнь. Русских, хотя их прыщавые подростки не позорили меня. Их матерей и отцов их и их дедов и их детей. Они позорили моих сестер. Своих, чеченцев, тоже ненавижу. Они живы, а братья мои мертвы. Свои позорили меня, чтобы я смирилась с черным и желала смерти. Они одолели. И я смирилась с черным, и жизнь вытекла из моих вен в тонкие шприцы. Жизни было много. Но теперь ненавижу Бога. Братья говорили, что он велик, но за что тогда он позволил вытечь ей всей? За что дал насиловать сестер грязным солдатам, отозвав к себе их защитников, братьев? Ты слаб, Бог, и я ненавижу тебя. Ты позволил себя обмануть.
Ненавижу евреев. Верю, что они обманули Бога. Кто-то обманул его, и это они. Я помню их в моем городе, когда город еще не обгорел, как мое детство. Братья сказали, их надо резать, как клыками режет тело овечье голодный волк. У меня больше нет клыков. Я не волчица. Я не женщина. Меня вычернил позор, пепел покрыл мое тело. Ребенок не подойдет ко мне, мужчина плюнет в меня. Устала жить. Жизнь в ненавидящей – увял цветок.
Я ненавижу наши аэропорты. В них можно влюбиться, прожить, развестись. В них можно зачать и родить. И все в уме. Ненавижу очереди. В Ростове меня ждет любимый. Хочу к нему. Хочу увидеть его. Хочу зачать от него. Хочу! Сейчас в голос крикну, заору. Хо-чу! Думаете, поможет? Хочу знать: за границей, где тоже боятся шахидов, тоже так мучительно долго проверяют багаж? Может быть. Я читала, что и там рождаемость стремительно идет вниз. Жить хочу, хочу, хочу! А не стоять. В движении, в полете, в поцелуе желток жизни. А ты, бабуля, что смотришь, как пленный француз под Полтавой? Тоже не сладко в очереди? Говорят, что любовь добра. Враки. Любовь – движение. Вы видели добрый автомобиль?
Я лечу, хотя боюсь летать. Полет – неестественное состояние человека. Правда, мой бывший муж уверял, что жизнь – тоже состояние неестественное, и лишь потому временное. У меня был умный, талантливый муж. Это тоже не естественно, быть умным и талантливым. За это ему расплатой пьянство. Но я благодарна ему. Я не одинока. Оставил мне дочку. Дочка в Ростове. У нее тоже был муж, красивый и способный, и теперь она тоже не одна. У меня внучка. К ней лечу. Надо спешить, у дочки надежды. Ее зовут в Краснодар. Он режиссер, умница. Я не верю. Есть ветки дерева, которым природой положено повторять себя. Большим людям – в войнах, маленьким – в судьбах. Муж говорил, что Бог не знает времени, и он придумал так для простоты. Когда все по кругу, то и мера с нас общая. Не с веточки, а сразу с куста. Так он говорил. Но все равно, пусть попробует доча. А я лечу посидеть с внучкой. Я ее спросила по телефону:
– Козочка, а что нужно, чтобы ты любила меня так же сильно, как маму?
– А ты поцелуй меня в лоб много, много, много раз.
Глупенькая. Глупенькая, а умная. Меру выдумала. Вот только лететь боюсь. И Краснодар… Неспокойно там, чеченец тревожит. Хотя в Ростове, что ли, покой? Хорошо, если режиссер у нее не инородец, а то совсем неспокойно. Господи, да угомони ты их, мужчин ненасытных! Девушка, а что вы на меня так глядите? Торопитесь? Не торопитесь, и на ваш век спешки хватит.
Вот «черная вдова» приобретает билет у фарцовщика. Пассажиры рассаживаются в пузатые машины-самолеты. Два рейса рядом. Сочи, Ростов. Идет посадка. Хрупки жизни, они зависят от того, сколько стоит билет на Сочи, зажатый в крепкой ладони. Зачем торгуется «шахидка», эта женщина в черном? Разве не указал ей инструктор, хозяин ее тела, куда лететь? Разве не дал в достатке денег на билет? А, может быть, он, хозяин ее тела, еще передумает приносить эту жертву его богу? Да, их жизни зависят от этих и тысяч иных обстоятельств. Но… Кто узнает, чьи жизни дороже Ему? Какова Его цель?
Я в Сочи, по объявлению. Да, я не такая красивая. Уже не такая. Ну и что? Я списалась с мужчиной, и лечу в Одессу. Он тоже летит. Из Якутии. Ну и что? Может быть, я его последний шанс. Писал, что не красавец. Честно. Хорошо. А на что мне красавец? В витрину ставить? Хватит, наделала глупостей по жизни, теперь не лицо нужно, а спина. А если обманет? Ожидания? Ну и что. На то и Сочи. Утоплюсь в Черном, пречерном море.
Осуждаете меня? За любовь по переписке? А ну и что, осуждайте. В смутные дни глаза не больше скажут, чем буквы на бумаге. Мой дед на что хахаль был, а от бабки никуда. И всю жизнь. И в один день бог их забрал. А почему? Потому что всю войну бумагой жил. Письмами от нее. Сам рассказывал. А если по глазам, так там такое, бывает, разгуляется…
Вот и сейчас, вроде мир, а как война. Девушка спешит, на рейс опаздывает. Глаза черные, как будто последняя теплушка на восток, уходит. Черный платок!
Он раньше прилетит, меня встретит, и с его объятий образуется счастье, как укрепляется на спокойной воде лед.
А по нему на коньках бы! В последний бы разик… Он пишет, что в 1960-м выполнил мастера спорта. Дура я, да? Ну и что? А я в 1980-м была… Ну и что? Что же все проходят, а я никак не решусь на посадку! Ведь еле билет достала. Спасибо спекулянту. Ну, вперед, в теплушку!
Я снайпер. В младших классах толстая была. «Галушкой» прозвали. Верила, что за глаза полюбят. Добрая была. Смеялись. Не знали, что я так стрелять научусь. Тогда спорт. Жесткий спорт. В старших классах бегали за мной табуном, но уже плевала я. Слабаки. Озлилась. Стреляю я метко. И зарабатываю славно, хотя редко. А отдыхаю часто. Мне нужно отдыхать. Годы. Физическая форма, и спокойная рука. А на отдыхе я покупаю любовь. Я могу и так, но мне нравится их брать не гордыми. Не верю в слова. Любые идут. Крутые скорее бедных. И им так проще. Они не верят в слова добра. Я поняла. Самые сильные из них слабы и знают это. Я целюсь в них без сожаления. Мне все равно, кто он, мой новый. Чеченец ли, русский ли… Что в постели, что в прицеле. Я смеюсь над ними: и те, и другие не верят в меня и надеются на судьбу. Смешные люди, считают, что верят в бога, в справедливость, кто как, а надеются на судьбу! Идет посадка на Сочи. Пора в тепло. Любая женщина, даже я, верит в пользу секса и тепла.
Ну что, не сочувствуете? Лучше бы «шахидка» села на Сочи?
Я, вообще-то, не люблю летать. Работаю спокойно, дома. Компьютер – предмет труда. Занимаюсь наукой. Я не ученая, но питаюсь их пыльцой. Без меня вам не узнать в простых, доступных словах о вершинах научных мыслей. Я научная журналистка. Могу объяснить гиперболу времени и пространства так, что поймете и вы. А летать не люблю. Если уж передвигаться, то поездом. В самолетах теряешь личное. Я одинока. От чего умные одиноки? Об этом лучше размышлять под стук колес.
Но лечу. Тороплюсь увидеть друга. Друг детства. У него редкая фамилия. И занятие редкое. Но по порядку.
Я готовилась писать в журнал заметку о связанных фотонах. Есть такие фотоны, между которыми протянута телепатическая связь. Да, телепатическая. Не верите? И Эйнштейн не верил. Но эксперимент есть эксперимент. Опыт доказал их наличие. Эти фотоны рождаются парой и уникальны тем, что стоит нечто произвести над одним, другой узнает об этом телепатически, мгновенно, и тут же меняет свое состояние. Эйнштейн доказал, что скорость передачи информации ограничена скоростью света, но телепатическая связь между моими фотонами быстрее скорости света! Научный факт!
У меня привычка: когда пишу, нужно что-то грызть. Плохо для фигуры, но тут терять нечего. Я же одинокая. Спустилась в булочную, купила сушки. В булочной посмотрела на продавца, и вспомнила друга детства. Не похож чертами, но глаза… Я не вспоминала о нем много лет. А тут вспомнился, и захотелось узнать, что он, где он…
Грызла сушки, переводила статью из немецкого журнала о частичках света, которые рождаются близнецами, и о людях-близнецах. Они, я слышала, тоже рождаются телепатически связанными друг с другом. Уколи одному сердце, другой вскрикнет. Неужели и в мире сердец все решается законами энергий?
Я написала популярную, ясную заметку. Самой стало ясно. Главное в эти моменты не смотреть в зеркало. Оставалась одна загвоздка. Не знала, как перевести само название «verknupfte photonen»+. Специальный термин не содержался в моих словарях. Я стала искать в Интернете. Это непростое дело, угадать среди гор мусора верное. Но я упорная. Талант, я полагаю, и есть одно из следствий упорства и оттого противоположен красоте. Я нашла. Статья объясняла, как получать связанные, или, по-умному, коррелированные фотоны и как из них будут создаваться сверхбыстрые «телепатические» вычислительные машины. Умная статья, глубже и основательнее моей. Но вы бы ее не поняли. Я с уважением посмотрела на подпись автора. Бог мой! Такая фамилия могла быть только у него, у моего далекого друга! Вот доказательство телепатической связи, которое сильнее формулы. Детство, коррелированные частицы света.
Я нашла моего друга. Он несказанно обрадовался. И вот лечу к нему, в Сочи. Он хочет увидеть меня скорей. И я хочу. Он заплатил за билет, я – за сушки. В детстве мы учили вместе физику и грызли баранки. Не хочу думать о любви. Ее нет. Хочу думать о связи. О гиперболе жизни, которая неподъемно сложна, если допускать произвол случайности, и прозрачно проста в допущении всеобщей телепатической связи.
Я занялась подсчетами и пришла к выводу, что вероятность случайного совпадения во времени трех событий: воспоминания в булочной, занятия связанными фотонами и авторства статьи, в шестнадцать миллиардов раз ниже вероятности столкновения самолета с крупной птицей (из-за опасности столкновения с аистом я опасаюсь летать), и лишь в миллион раз выше, чем вероятность происхождения видов посредством случайных мутаций и естественного отбора, посчитанная по методике Юрия Данилова. А поскольку теория естественного отбора на основании столь низкой доверительности отвергнута и восполнена синергетным эффектом, то я заключаю, что и моя связанная частица света не случайна ни коим образом. Больше того, я позволяю себе индукцию. Поскольку начальным событием в тройке стало воспоминание о добром времени детства, то я допускаю, что любое движение неслучайности состоит из предложения, то есть вопроса, из сигнала о неслучайности (в моем случае – прямого указания – фотоны ведь связанные!), и из ответа! Подпись автора. Только надо научиться их различать. Я спешу обсудить мою сокрушительную гипотезу с ним. Может быть, он облечет ее в формулу, и откроет новую научную эру теории всеобщей связи. Я возвещу миру о том, что пришла пора новой, «личной математики». Эра связанных частиц света. Только бы долететь.
+ verknilpfte photonen — связанные фотоны (нем)
Я Бог. Я придирчив, но плохо слышу. До меня доходят только высшие слова. Физический мир очень сложен, а я столь же прост. Как глухота. Я сердит на женщин. С них я спрашиваю. Они рожают. С мужчин спрос меньший. Женщине я дал познать полноту творения и связи в нем. Ей дал средство противостоять пустоте и скуке. Властью моей над миром тонких материй я поделился с ней. Я поделился с животным главным моим творением – словом, и от женщины ждал бережливости. И любви к моему дару. Слово равно безвременью. Но она позволила разделить слово языками, многократно умножить и преломить зло. Я перестал слышать. Мне нет дела до вашей крови. И до печали тоже дела нет. Мне есть дело только до слова. Вы сами, сами, сами должны вернуть мне мое творение. В радости, тонкости и чистоте. Мое слово – очищенным от метаний лживой любви. От случайности, против зла которой я и веду непримиримую войну. Женщина, победи мужчину. Одолей. Я не дал тебе силы над мужчиной, но я дал тебе власть над ним. Но ты не поняла цели моей широты. Ты не умеешь использовать власть, как власть для цели. Ты познала ложь гордости, ты гордость обратила против любви, и я сердит на тебя. И я вижу, как ты терпишь поражение, и как не вернешь мне слово мое, подарок мой, и не помогу тебе. Только солдатские матери. Они избавлены от гордости, ложной любви и скуки. Они… Потому их больше и больше. Ими я, хоть сержусь на тебя, но все же помогу тебе. Солдатские матери… И еще те, которые тоже знают о связанности частичек света любовью. Это мои пророки. Мои пророки любви. Я помогу им быть услышанными. Увы, вы, люди, умеете слышать только после смерти.
Я солдатская мать. Лечу в Ростов. Счастье. Счастье не белое. Не розовое. Счастье черное. Сын ранен. Средней тяжести. Двух пальцев теперь нет. Левая рука. Левая. А он обычный. Правша. Это счастье. Слова счастья – сын жив. Слово. Мне не нужен их Терек. Мне не нужна их черная нефть. Пусть уходят. Мне нужно, что сын…
Много войн. На роду черно от счастья. Счастья больше, чем хлеба. Сестра права. Наш прадед на японской потерял руку. Левую. Его сына потравили немцы. Мой отец отморозил ногу на финской. Ее – обгорел на Курской. И все дотянули до старости, ничего. Сестра говорит, и мой проживет. Но что же под ложечкой так сосет? Что же? Что там? Что он там наделал в этой Чечне? Мне, солдатской матери, это должно быть важно? У кого спросить? У батюшки? Спрашивала. Черное счастье. Потряс бороденкой, и наставил мать. «Грех сомнением искушать веру в правду! На нехристей сын пошел, на нехристей. Женщин наших порочат, стариков наших с базаров гонят, юнцам в губы белую смерть вдувают!» Усовестил меня. А я разве о том спросила? Я что, на рынки не хожу? Сын у меня милиционер, мне ли не знать, как там… Только можно ведь и иначе посмотреть: за грехи наши чеченец нам послан, за слабости наши теснит. Только я и не о том спросила. Не о том. Я, солдатская мать, могу ли делить сердце между сыном и его обиженными? Им обиженными? Между ним, родненьким, и его грехами? Знаю сердцем, нагрешил он на той земле, мог он нагрешить. Но в сердце не должна ли я только лучшего его пестовать, такого, каким только я его и знаю? Кто мне ответит? Вот от того тянет, тянет под ложечкой! Скорее бы лететь. Ближе к богу. Ближе к сыну. Прости его за грехи наши!
А сестра сказала, не трави себя. Сказала, думаешь, отцы наши в германских селах не грешили? Большая правда многие грехи спишет. Есть, сказала, малая правда, есть большая. Большая малой сильней. Большая победа была, и здесь будет.
А я не понимаю пока. Победа – это когда счастье не черное. И ответа мне нет. Бога спрашиваю, а не отвечает. Притаился. Наверное, знает, но не слышит меня. Ладно, таись. Только дай долететь, добраться до госпиталя!
Я писательница. Мое занятие – любовь. Война, смерть – это не мое, мне не близкое. Любовь как способ упорядочения случайного. Мой символ любви, мой инструмент – слово. Перейди, перейди речку молчания – там тебя жду я. Долина слов. Я в ней, я собираю травы. В сумерках, к ночи, я слагаю их в вязанки и сжигаю. Горят костры слов. Их, много-много костров, не одни мои, видят из космоса. Кто? Я не верю в Бога. В видящего Бога не верю. Слишком обща гуманность, и воля случая чрез чур велика. Но не хочу допустить, что позывы чувств, бумажные птицы мыслей, что все то, что мы сами в себе принимаем совсем всерьез, сгорает просто так. Что рак похоти пожрет тело, которое могло бы расти здоровым. Потому полагаю волей своей и своей любовью, что если есть я, чтобы видеть светлячков в ночи, то есть Они, которые обращают внимание на наши, мои костры. Кажется только, что случайное уменьшает мысль, которая есть увиденная связь. Нет. Иначе… Иначе через все темноты мужчины навели бы мосты! Но я открыла закон, который важнее закона Ньютона. Мысль рожденная надвое делит существующее случайное, но сама же, своим рождением, рождает новое случайное, возводит его в квадрат. Открытие Ньютона порождает вселенную вне закона Ньютона. Поэтому борьба мужчин со случайным обречена. Они борются со злом. Все. Все! Догадка о существовании зла – это отрава, яд. Страх случайного! Не видя связей, в темноте машут они мечами. А я… Я жду тебя на берегу черной реки. Я собрала костер из слов. Любовь, равная зрению всевидящего, и сохранившего любовь – вот слово-загадка, которая положит конец случайному. Я кладу ручку. Слагаю с себя. Сажусь в самолет. Прохожу через рамки с током. Магнитные щупы пронизывают тонкое тело мое. Я любила тебя. И сейчас люблю. Я выдержу свою ревность и реку боли, текущую из раны-ключа. Мне все равно, куда перенестись по воздуху. В Ростов. Нет, в Сочи. Я выбрала случайно. Ты не найдешь меня. Но так я сохраню тебя. И светлячок твоего имени, и летящую от моей ночи частичку света отметят их стеклянные глаза через тысячу световых лет. Я знаю, зачем жить, зачем любить!
«Черная вдова» не сторговалась с перекупщиком, проявила необъяснимое упрямство, нарушила инструкцию. Вместо избранного заранее рейса она села на другой самолет.
Я государственная обвинительница Генеральной прокуратуры могучей, большой страны. Я занимаюсь делом государственной важности. Теракт, десятки жертв, самолет. Внутренние, наши линии. Рейс на Сочи. Сухие строки. И я суха. Я никогда не увижу ту, которая взорвала самолет. Через пять минут после взлета. Он еще не набрал высоту. Взрыв был произведен женщиной-террористкой. Ей позвонил с земли куратор на мобильный телефон. Опять эти «черные вдовы». Спешил. Возможно, сомневался в ее твердости, опасался, что она передумает. Но это не мое дело. Не мое. Расследование по взрыву еще ведет ФСБ. Мое дело – действия должностных лиц. Как она прошла на борт со взрывчаткой – вот вопрос, равный вопросу о секрете могущества этой большой страны. Об ее ахиллесовой пяте. Передо мной – протокол допроса обвиняемого. Вскоре он станет подсудимым. Мужчина средних лет и ума среднего. Он не преступник, нет. И его защитник, разведя руками, выскажет решающий довод о трагической, о преступной халатности, но не о соучастии. Но я захочу строго спросить с подсудимого. По всей строгости военного времени. Или… Или нам не очнуться никогда.
Согласно показаниям подследственного НН, НН – фарцовщик. Живет с перепродажи билетов. Схема преступления проста. В кассе придерживают билет-два на заполненные рейсы, и через него продают по тройной цене. Такой дистрибутор любит «горящего» пассажира. С «горящего» пассажира можно взять и впятеро. Но есть риск не дождаться. Мой обвиняемый любит деньги и риск. Расчет «черной вдовы» крепится на психологии моего обвиняемого. Она обращается к нему с просьбой посадить на Ростов. Без багажа. За 10 минут до окончания посадки. Террористка знает, что такой фарцовщик работает в доле с таможенниками и может провести пассажира прямо на рейс. Деньги ему платят за посадку, не за билет. Подсудимый соглашается и говорит, что это будет стоить примерно 16 тысяч. Таким образом, с этого момента его согласие ставит под угрозу жизни 180 пассажиров рейса на Ростов, уже приступивших к посадке.
Будущая «черная вдова» соглашается.
Подсудимый бежит в кассу, выясняет там о наличии билета и возвращается к клиентке. Он называет цену: 18 тысяч.
Будущая «черная вдова» неожиданно отказывается. Она начинает торговаться, пытается сбить цену. Подсудимый НН также отказывается. Он грозит, что сейчас вообще будет поздно садиться на рейс. Она упирается, что не купит дороже, чем за 16 тысяч. Билет на любой, самый близкий по времени самолет. «Все равно куда», – просит его, согласно показаниям НН, покупательница.
Подсудимый снова отправляется в кассу. Ближайший рейс отходит на Сочи. Посадка, на этот момент, заканчивается, согласно показаниям НН, через 15 минут. НН обращается к клиентке с вопросом: «Берем»?
В этом эпизоде он, нарушая закон, ставит под угрозу жизни 130 пассажиров рейса на Сочи. Итого, 180 плюс 130 равно 210 человек. Между фигурантами происходит, согласно показаниям НН, такой разговор:
– За 15 тысяч, – отвечает она.
– 16 тысяч.
– Это дорого.
– На вас не угодишь.
Подсудимый утверждает, что клиентка не ответила. И что действовал из симпатии и сочувствия. Покупательница – молодая женщина, с нервным красивым лицом. После короткого размышления НН соглашается снизить цену до 15 тысяч. Покупательница передает ему деньги. НН многократно подчеркивает, что на него оказал воздействие ее взгляд. Подсудимый признал, что провел будущую «черную вдову» на рейс и сопроводил до трапа самолета, объясняя это гипнотическим воздействием ее взгляда и соображениями сочувствия. Клиентка была посажена на последний ряд в соответствии с «придержанным» последним билетом, что, вероятно, также входило в планы террористов. Суду следует принять во внимание, что, в соответствии с установившейся преступной практикой «левой» продажи билетов, кассы оставляют дистрибуторам билеты на последние ряды. НН сам утверждает, что в последний момент перед посадкой ему показалось, что покупательница испытывает сомнения и находится не в себе. Это можно использовать для усиления обвинения в соучастии в убийстве 130 человек и покушении на убийство 180 человек. На вопрос следователя, понимает ли НН, что в течение 20 минут он решал вопрос о жизнях 310 человек, подследственный ответил, что, возможно, благодаря ему спасены 50 жизней, потому что прояви он слабость, поддайся он уговорам и скинь цену до 16 на Ростов, было бы гораздо хуже.
Я, Государственный обвинитель, буду требовать по всей строгости военного времени!
Одно только я, Государственный обвинитель, не могу вместить, 3 тысячи рублей. Три тысячи рублей. Я никому не скажу этого, но я страшусь. Их таких, ее, невозможно победить. Победить – это сначала понять. Понять, вместить и вложить. Меньшее в большее. Но я не могу вместить, как, зачем перед смертью она торговалась!
Я автор. Я думаю, что могу ответить Государственному обвинителю. Но прежде – о том, чего не упомянула прокурор. О ее арифметической ошибке. Не 130, а 129. Одна пассажирка уже с трапа сошла с рейса на Сочи. Кто? А кому бы вы дали это право на спасение? Если Вы – Бог? Чья смерть будет услышана меньше, чем услышана была ее жизнь?
Теперь ответ: есть такое математическое преобразование, инверсия. Инверсия внутренность круга переводит в бесконечность пространства, выворачивает наизнанку во внешнее. Я представляю себе крохотный-крохотный круг живой души. В черном поруганном теле еще живой «шахидки». Бесконечна вокруг крохотного шара ненависть, равная смерти. И только один способ осуществить жизнь, волшебством нескольких сотен секунд вывернуть наперсток души в океан жизни. И уйти от власти властелина-инструктора.
Вот почему она торговалась перед тем, как отправиться в последний путь и передать нам свое послание об огромности крохотной души, отраженной в глазе-бинокле нового математика. Мы услышали его благодаря смерти.
Как – не знаю, но меня разыскала та, чей рассказ я выпустил в мир без правки. Без своего «не я». Он такой единственный, я запомнил.
Та, чей это рассказ, получила за него премию. Уважаемую, международную. Она написала, что никогда у нее не было такого редактора. Она узнала, что я пострадал из-за нее. Она приглашала меня работать. Над ее текстами. Что-то приписала про связь частичек света. Я согласился. Из любопытства. Я ведь так и не читал тот ее текст. Я поставил ей два условия. Первое: никаких текстов по пятницам. Второе: узбечка-дочь получит рекомендацию. Куда? Сам не знаю, куда. Туда. Туда, куда многие хотят. Разберутся.
Зато она мне сообщила, по секрету, что заметка, та, в тот же номер, та, что про жизнь женщины – это тоже она. Странно. Знай я это тогда, прочитал бы ее рассказ. И уж взялся бы за него с рвением хирурга. И… Не было бы ни премии, ни встречи, ни счастья. Вот ведь они какие, эти связанные частички света.
Кельн, 2005