27 марта прорвалось, наконец, к Москве весеннее рыжее солнце и уже с утра потекли по щербатым улицам первые ручейки.

А, вместе с ними, разбрызгивая ботинками и сапогами черную воду, спешили в центр сосредоточенные люди – кто на службу, кто на митинг.

Настроение у Гали было совсем не весеннее. Долгая зима заканчивалась неприятностями на работе и личными, какими-то глупыми сложностями. Любимый ее вдруг решил, что надо им, наконец, пожениться и уезжать в Америку – нечего здесь больше делать. Против женитьбы Галя не возражала – пора бы уж ей к тридцати получить в паспорте штамп для надежности. Но не ехать же ради этого бог знает куда лишь от того, что чудесный ее, умненький Игорек ленится здесь деньгу зарабатывать. Говорила ей давно мать – не крути роман с евреем: сколько волка не корми, все в лес смотрит… А пока что живут они с «волком» на ее зарплату, за которой ей каждый день надо тащиться на Смоленскую, в банк, вовсе не признающий ее стараний и наказывающий штрафами за каждую оплошность, совершенную от бессонницы. Тоска.

Тут еще отец снова запил. «Два года держался, – надрывалась мать по телефону, – старый козел. Козел, козел…» – всхлипывала она.

– Говорила тебе, уходи от него, пускай один мучается. Дедова квартира пустая стоит.

– Да подохнет он, печень у него, сердце…

– Сердце… – злилась Галя, – у тебя, что ли, сердца нет? Сам помрет и тебя в могилу утащит. Уезжай к деду.

Мать, конечно, осталась, и всю прошлую неделю мучила дочь дневными звонками на работу – видно, когда «тот» утихал.

– Врача ему найди, нарколога. Игоря своего спроси, у них всегда врачи есть.

– Ничего у «них» нет, даже работы. И не пьют «они», – злилась она и накручивала на палец свой длинный непослушный локон, – ни к чему «им» наркологи…

Игорь врача нашел, то ли нарколога, то ли психолога. Но отец уже оклемался и о лечении слышать не хотел. «Клянется, что пить больше не будет», – сообщила довольная мать, а Галя с тоской думала о том, когда снова его припечет и потянет к бутылке. Ноги ее не будет в его доме. Может, и впрямь, лучше в Америку, к «этим».

Тут ко всему еще бешеные – «коммунисты» со своей всероссийской стачкой. И так все заводы стоят, зарплату месяцами не платят, и так народ злой и сухой стал – только спичку поднести. Так эти еще хворост тащат, кретины, бездельники. И папаша ее туда же, проспался – и к своим собутыльникам, в автопарк, к стачке готовиться. А она – сиди в банке, зарабатывай на всю семью, на машину папаше, – без нее, видишь ли, он до дачи не доедет. И домой с работы спеши, тише травы, чтобы тебя никто из отмитинговавших уже, отпущенных до воли бешеных за буржуйку не принял – шубка больно хороша. А то, что из – за этой шубки они с Игорем месяца два голодные сидели – какое им дело? Что в ее старой потертой лисице на службу лучше вообще не ходить: в ней еще пять лет в девочках на побегушках останешься.

Галя усмехнулась и направилась к бесконечному эскалатору старой станции «Смоленская», застегивая на ходу тяжелую шубу. Каждое утро перед работой повторяла она этот внутренний монолог с маленькими дополнениями, и каждый раз улыбалась своему постоянству на этом самом месте. Вот если бы ее Игорек был так же постоянен…

На выходе из метро толпился народ, кто-то кричал дурным голосом, размахивая большим красным флагом, за которым вяло следил глазами сонный и «домашний» милиционер. На улице тоже стояли люди, серые и редкие, как деревенский забор в Нечерноземье, но связанные лентой алого транспаранта.

Галя вспомнила, что «красные» грозились, помимо основной дневной демонстрации у Кремля, утренним побочным митингом у высотки МИДа, стоящей прямо по соседству с голубеньким особняком ее банка. Хорошо еще, что банк открывается раньше, чем у них все начнется, так что весь этот цирк она будет наблюдать из окна секретарской, вместо того, чтобы пробираться туда через сумасшедшую, злобную толпу.

Клиентов было сегодня мало, и девочки, сидя за мониторами, делились последними новостями, личными и общественными. Ирка, самая юная и шустрая, уезжала в июне с очередным хахалем в Испанию, и Галю это вовсе не радовало – так хотелось в начале лета самой сорваться в отпуск… Правда, Ирка уже не раз так собиралась в дорогу, а потом приходила с заплаканными глазами и с желанием ехать в деревню с отцом.

Ксюша накануне была на концерте и взахлеб рассказывала о новом платье Пугачевой, состоящем из миллиона лоскутков, на каждом из которых изображен ее кудрявый супруг. Ксюшка была дура, но всегда выручала Галю, когда той надо было срочно уйти с работы. Жаль, что мужики ее не понимают, все вокруг Ирки крутятся. Им лишь бы носик покороче да ножки подлинней. А с этим банком нормальных людей и не увидишь – вечером уже сил нет от напряжения – не дай бог чужие миллионы не туда отошлешь.

Галя задумалась о том, что если с Игорьком у нее разладится, то и она может в девках остаться с такой работой. Конечно, она красива, и Ирка с ее суетой и кокетливыми глазками сразу в тени исчезнет, стоит лишь ей волосы распустить да очи серые поднять. Но вот возраст-молоденьких все любят. Да и клиенты эти, сказать честно, дерьмо, за копейку удавятся… Она провела ладонью по своим забранным в пучок волосам и укололась о заколку. Отвлекшись, она услышала, что с улицы доносятся крики, и подошла к окну.

Напротив МИДа, затекая в переулок, колыхалась толпа, над которой то тут, то там видны были красно-белые транспаранты. Галя узнала бородатого дядьку с флагом, встреченного в метро. Теперь возле него стоял здоровый парень в армейском пятнистом полушубке и подносил ко рту знаменосца матюгальник.

– А-а, – заорал, выпучив, как рак, глаза, тот, – продают Россию, гады!

И он указал рукой на Галю, отпрянувшую, было, от окна.

– Не зря у министерства банк поставили. «Российский кредит»… Кому это Россия дает кредит, а!? Кому вы даете кредит, когда вы зарплату полгода не видели? Вы жидам кредит даете?

– Нет, – выдыхала в ответ толпа, взвиваясь по-бабьи в плаче.

– Черномазым даете, а!?

– Доло-о-й! – вторил народ, надвигаясь зелено-серой тучей на ограду банка.

– Так беррите обрратно! – захрипел бородатый, тыча древком флага, как копьем, в Галину сторону, и толпа, замерши на мгновенье, как после стакана водки, качнулась и накатила. Но тут из переулка, не видного из окна, врезалась в надвигающуюся мутную волну синяя поблескивающая щитами и шлемами, тяжелая змея. Галя с радостью следила за тем, как змея давила, разжимала, раздвигала ощерившуюся палками и пиками толпу на две части, проникая все глубже в краснеющую флагом сердцевинку, где в экстазе бился бородатый. Вой милицейских сирен с кольца заглушал вопли зажатой и с тыла массы людей, но Галя видела, угадывала отчаянье в их движениях, потерявших направление и смысл. «Так вам, сволочи, – громко сказала она, – так вам, трусы.»

– Смотри, смотри, – вторила дальнозоркая Ирка, тащат в машины! И дубинкой по башке!

– Девочки, что вы, жалко же их, – уговаривала Ксюша, на цыпочках выглядывая в окно из-за Ириного плеча – дураки же, алкаши одни.

– Да, алкаши… Сейчас бы тебе здесь устроили эти алкаши круговую. Глянь, – бросила Галя зло и показала на того здорового парня, что раньше был с мегафоном, а теперь закрывал бросившего флаг бородатого и ловко крутил палкой, пробиваясь сквозь толпу и круша по ходу своих.

Зазвонил телефон, и Галя пошла брать трубку, уступив Ксюше место у окна. Взволнованный Игорь спрашивал, что у них там творится, запрещал выходить в обеденный перерыв на улицу и обещал после работы встречать ее у входа. «Какой он, все-таки, умница у меня», – сладко думалось Гале, – никогда еще такого у нее не было.

Там, за окном, стихли сирены, и слышнее стали крики. От толпы осталась кучка не успевших убежать, жалких, ощипанный пенсионеров. Их больше не били и не сажали в зарешеченные грязно – зеленые автобусы, и они оглядывались пустыми опрокинутыми глазами, тщетно желая увидеть своих молодых вожаков.

– Ну все, кончилось, – разочарованно подала голос Ирка.

– Надолго ли? Главный-то митинг сегодня днем, – напомнила Галя.

– По крайней мере, отсюда домой мы выберемся. До Пресни такси возьмем и центр объедем.

– А меня возьмете с собой? – попросила Ксюша.

– Поезжайте вдвоем, за мной мой приедет, – ответила Галя. – Мы на метро.

– Понятно, вам тут по прямой. Ладно, Ксюшка, поедем, возьму тебя – согласилась Ира и пошла к монитору.

Рабочий день перевалил за середину, клиент был редкий и какой-то пришибленный то ли от дурного весеннего воздуха, то ли по какой другой причине, о которой думать уже совсем не хотелось. И начальства видно не было, даже управляющий, говорили, уехал с обеда по делам. Ирке от бестолкового заводчика из Риги досталась бутылка шампанского, шоколадка и пригласительный билет на открытие ресторана «Иван Грозный».

– Ну, – смеялась Ирка, когда ее лысеющий уже и обильно пахнущий одеколоном клиент исчез за дверью – какой хороший. Думает, я ему за шоколадку так вот все сейчас брошу, и побегу платежку оформлять…

– Да что тебе, делать все равно нечего, – укоряла подругу Ксюша, – а он такой милый.

– Ладно, девочки, налетай на шампанское! Пока начальство в загуле.

От стакана сладкого шампанского Галя захмелела и даже не сразу поняла, чего от нее хочет мать, шепчущая что-то в телефон. Езжай домой, – говорила та, – отца привезли, еле дышит.

– Что, опять!? – Галя и не старалась скрыть возмущения. – Не поеду я никуда. Сдавай его в вытрезвитель или к деду езжай. Сколько раз тебе…

– …Избили, избили отца. Колю, а?! Чего ж делать-то, а? – заголосила на том конце провода мать.

У Гали сердце опустилось. Совсем, гад, в могилу мать сведет. Теперь еще и это… Что «это» она точно не могла себе представить, но сразу собралась домой и лишь попросила Ксюшу передать Игорю, чтобы ждал ее вечером на Щелковской.

Отец сидел на диване с закрытыми глазами и жалобно стонал, прижимая правую руку к голой груди. Мать мочила ему голову за ухом и просила лечь. Он старался, но снова выпрямлялся, как будто внутрь ему воткнули острый кол.

– Что там у него? – спросила дочь, отнимая отцовскую руку от груди.

– По голове стукнули. Видишь, как плох! Скорая уже два часа как едет.

Галя пошла на кухню и налила валерьянки. Капли падали в чашку медленно и мерно, с еле слышным шлепком. «Спокойно, – рассуждала она, – спокойно». Травма головы, так волновавшая мать, не казалась ей опасной. Но вот боли в боку, не дававшие вздохнуть, совсем ей не нравились. Дай бог, если просто сломано ребро. Лишь бы не было задето легкое – вспоминала она свои знания по медицине. Дав матери валерьянку, Галя взяла левую безжизненную руку отца и постаралась прощупать ускользающий пульс. Тут появилась скорая.

– Выйдите из комнаты – скомандовал здоровенный детина в грязном халате, из коротких рукавов которого высовывались розовые окорочка-руки. – Ефим, неси инструмент, – крикнул он худому, высокому помощнику, принесшему вслед за ним большой металлический ящик.

Галя усадила мать на кухне. «Где его так?»

– Ох, старый, подался на митинг. Всю жизнь батрачил – дела ему до митингов не было. Теперь вон, на пенсии, понесла его нелегкая. Милиция его отходила так, прямо бандита нашли. Для настоящих у них руки коротки, так они стариков избивают.

– Ладно, мать, не причитай. Вылечат тебе отца. Где он митинговал-то?

– Да у тебя, на Смоленке. Утром говорил, пойду покажу дочери любящей, как отцу сладко при… – Мать осеклась. – При «этих» живется!

– Что ж ты, что ж ты его отпустила – не выдержала и Галя. – Они же как звери бешенные, еще чуть-чуть, и меня бы в банке в клочки разодрали! Ты…

– Да ты что, что ты! Отец-то наш мирный, ты же его знаешь! Он же только показать тебе хотел, как живется нам сейчас…

– Как вам живется! Как! Я одна в этом банке дурном на вас всех зарабатываю, машину купила вам, едите и пьете как люди… А он меня же громить!

– Да что ты, доча, что ты. Мы же не погромщики какие… Он же с миром хотел, ради тебя же… Мать задохнулась навзрыд и схватилась за сердце.

– Эй, родственники, сюда идите, что вас, час ждать? – кричал из комнаты врач.

– Сиди, – удержала Галя мать. – Я поговорю.

– Ну, душечка-голубушка, – дышал на Галю чесноком краснорожий парень, оглядывая ее внимательно и нагло, – папашина головка в порядке. А ребра – ребра не гипсуют, они сами срастаются. Так что пропишем мы ему постельный режимчик, и к участковому. И проведите с ним политинформацию, что драться нехорошо, – в его-то годы. Так, Ефим?

Ефим молчал и, отвернувшись, протирал очки. Что-то было в нем знакомое Гале – в сутулой фигуре его, в наклоне головы; чем-то неуловимо и безошибочно походил он на Игоря.

– Ефим, скажите, вы давление, пульс ему мерили? – Она обошла коновала и теперь смотрела Ефиму в лицо.

– Мерили, голубушка, мерили, – шумел за спиной главный, но Ефим молчал.

– У него пульса нет, Ефим. Вы уверены, что легкое ребром не задето?

– Какая ты грамотная, – неслось из-за спины, но Галя не слушала и тихонько потрясла за рукав фельдшера.

– В больницу надо его, Борис, на пневмоторакс проверить, – Ефим одел очки и повернулся к коллеге.

– Ты что, – налетел на него тот, – какой пневмоторакс! Сегодня тогда пол-Москвы с пневматораксом надо будет по больницам развозить!

Ефим вдруг выпрямился, чуть ли не привстав на носках и сравнявшись в росте с коновалом, и закричал пронзительным, тонким голосом:

– Твою мать, а! Надоело все это, а! Ты хоть одного отвези…

– Куда же я его тебе повезу? – вдруг осел и взмолился Борис. Может, у него от головы давление падает. Старик же! – он оглянулся на Галю и поперхнулся. – Где у вас тут телефон…

Игорь уже давно ждал у банка, ходил в нетерпении взад – вперед и помахивал букетиком белых гвоздик. На душе его было хорошо, и перед дорогой он даже выпил на радостях пару рюмок водки. «Наконец-то коммунякам наваляли. С 93-го они не получали по мозгам и совсем страх потеряли, чувствуя острыми своими носами слабину власти. До сегодняшнего утра. И надо же такому случиться, что все это было здесь, на Смоленке, где жила его бабушка, где он провел детские годы, где, наконец, служит его подруга». Ему не терпелось поделиться с Галей радостью, поскорее добраться домой, купить по дороге из метро еды повкуснее и вечером, обняв покатые плечи и перебирая в руке ее золотистые волосы, смотреть телевизор и ни о чем больше не думать.

В шесть часов служащие струйкой потекли, заспешили один за другим из массивных дверей, задерживаясь на его букете секундным взглядом и исчезая в жерле подземного перехода. Гали не было, но вместо нее подошла высокая девица с раскосыми черными глазами.

– Гали не будет. Ты ее дома жди, – обратилась она к нему так, как будто сто лет была с ним знакома. – А то хочешь, – сказала она тише и взяла его под руку, – пойдем со мной на открытие «Ивана Грозного»; Галка разрешила. А букетик ей вечером презентуешь, в оправдание.

Игорь растерялся, что девицу, похоже, развеселило.

– Или, если захочешь, мне свои цветочки подаришь. Чем я хуже подруги?

– А где Галя, что с ней?

– Да с ней все хорошо. Кто-то ей позвонил, она и умчалась. Легкомысленная она у нас… – сочувственно сказала Ира, покачав головой. – Ну так что, пойдешь со мной в «Грозного»?

– Какого «Грозного», – спросил Игорь, думая о своем.

– В «Ивана», чудак, в какого же еще…

«Что за бред, какой Иван, где Галя», – Игорю стало тревожно, к нему вернулся утренний страх. Он молча сунул букет девушке и побежал к метро…

– «Вот дурной» – покачала головой Ира, проведя губами по холодным и мягким лепесткам гвоздики и глядя с грустью Игорю вслед…

Галя тряслась в машине «Скорой помощи», сидя напротив Ефима и держа за руку сидевшего на кушетке и охающего от тряски отца. Она смотрела на его бледное лицо с красными прожилками на носу и щеках, на его серые, поредевшие волосы, на шею, когда-то загорелую и прямую, как сосна, а сейчас тоже серую и вялую. «Господи, куда ушла вся эта сила, на что?» Она видела бурую деревенскую речку, гладкие мшистые камни у пологого берега, колкую траву… Ей пронзительно хотелось туда, на крутой откос по ту сторону реки, где росла в высокой крапиве сладкая ягода – малина. Она ступила, было, маленькими ножками в воду, но холодное течение сбивало со скользких камней. И тогда большие, чудно пахнущие бензином руки отца подняли ее над водой, посадили высоко, на самую голову, так что ей стала видна поляна на том берегу. Она уцепилась руками за его мягкие волосы и он, широко шагая, понес ее на заветный берег. И там, опустив ее на песок, голыми загорелыми руками раздвигая крапиву, набирал ей заветные налитые соком бубенчики.

«Коля, – кричала мать издалека, из – за леса, из – за покатого, как шляпка гриба, поля, – Коля, ну куда же вы пропали».

«Прополи поле», – шептала она и отец, сев на корточки, прижимал палец к губам – сейчас, мол, пойдем, только вот наше тайное доберем…

В больнице отца повезли по длинному желтому коридору. Галя еле успевала за коновалом, с силой толкающим дребезжащую металлическими колесиками по кафельному полу кушетку. В маленькой комнате без двери и окон сидела старая женщина, которая приняла бумаги и больного.

– Ефим, – окликнула Галя удаляющихся быстрым шагом к выходу врачей. – Ефим, вы можете обождать хоть пять минут? Не бросайте его так…

– Ты что, душечка, у нас вызовов – на всю ночь. А дома дети ждут, кушать просят, – крикнул на ходу главный.

Ефим остановился.

– Подойдите сюда, – позвал он Галю, и та послушно побрела к выходу. – Я не могу остаться, нас действительно ждут больные. Но эта женщина – один из лучших врачей. Я знаю ее, и с отцом все будет хорошо. Прощайте.

Пока отца везли на рентген, Галя бродила по коридору. Только теперь обратила она внимание на омоновцев с автоматами у входа, на лежащего в соседней, такой же пустой, как душевая, и желтой комнате накрытого кровавой простыней человека, на кривоногую медсестру, неспешно ковыляющую по коридору с грязными тряпками бинтов в толстых, ревматичных руках.

Вернули отца, которому вновь мерили давление, смотрели в зрачки, а потом пришли другие врачи, забегали вокруг и куда-то все исчезли. Отец сидел с открытыми, ясными глазами и смотрел на дочь.

– Прости меня, доча, – тихо сказал он, и слеза покатилась по небритой щеке. – Что с нами будет?

Она вытерла ему ладонью щеку и осторожно обняла за шею.

– Все будет, отец. Все еще будет.

Вернулись врачи, с ними усатый и пьяный санитар в зеленом халате. Он подмигнул Гале: ну что, поехали? И покатил каталку.

– Куда, куда? – оглядывалась Галя на старушку-врачиху, не отпуская руки отца, склонившего на грудь голову.

– В реанимацию, милая. Капельница у нас только там и есть, – ответила та устало. Хорошо, вовремя привезли. Сердце, дай бог, выдержит – вытянем вашего папашу.

Галя звонила матери, сложив на полу большие ботинки, брюки, серую, пахнущую дегтем куртку отца. Молоденький омоновец дал ей жетон и сел рядом, положив на колени автомат. Мать трубку не брала, и Галя представляла себе худшее. Вот так, в первый весенний день остаться сиротой. Страшно не было, не было и горько, только очень пусто, как в высохшем глубоком и пахнущем еще тиной колодце. Может, так лучше. К чему такая жизнь? Прямо шла, а теперь все вкось…

– А я теперь что?

– В Америку поедешь, за малиной.

Галя усмехнулась и вспомнила отцову одинокую слезу.

– Нет, не поеду я за малиной.

– Галя, Галочка, как же ты так?

– Да вот так, так вот вышло. Виновата я перед ними, что ли?

– Эй, – звал ее омоновец, – не вас зовут? Там, на входе, парень такой чернявый. Галя подняла ботинки, куртку и пошла к дверям, где стоял удерживаемый охранником Игорек. «Жаль, что не Ефим», – мелькнула странная мысль, и Галя прижалась к его куртке.

– Мать твоя с ума сходит, – кричал он ей в ухо и гладил по голове.

– Езжай к ней, скажи, к утру буду. Езжай, мой родной.

– А ты что? Я не хочу тебя здесь бросать…

– Езжай, повторила она, долгим взглядом проникая в его глаза.

«Ты же у меня такой тонкий, ты же единственный меня понимаешь!» – добавила то ли про себя, то ли вслух. Лицо Игоря на секунду полиняло, губы скривились, как у дитяти перед плачем…

– Ну, ну, – жестко, холодно отстранилась Галя и тут же пожалела об этом. Но он уже взял себя в руки.

– Я вернусь к тебе через час.

– Нет, мой родной, мой любимый. Езжай.

– Хочешь, мы не поедем в Америку!? – Игорь был сер и несчастен.

– Езжай же, – из последних сил шепнула Галя, и из под ее полузакрытых век потекли слезы. – Не звони мне, мой любимый, мой единственный. Никогда не звони мне. Уезжай отсюда. Спаси хоть себя.

Она повернулась, и, положив ботинки у ног замершего охранника, медленно пошла от дверей. «Я буду ждать», – услышала она доносящиеся сквозь хмарь слова. «Я буду тебя помнить, – ответила тихо, удержав желание вернуться обратно, – я буду помнить тебя…»

Кельн-Москва, 1997