В Измайловском парке по асфальтовым дорожкам гулял сухой злой ветер. Он гонял с места на место ржавые листья, присвистывал, залетая под гнутые крышки зеленых пустых мусорных баков, отвечавших ему стариковским скрежетом петель, задувал холодом под воротник, заползал в рукава куртки, настойчиво жалил щиколотки.

– Ну что, не замерзла? – спросил свою спутницу габаритный мужчина, одетый явно не по погоде.

– Нет, не замерзла. Дай хоть воздухом подышать… – девушка говорила тихо, но любому постороннему прохожему стало бы ясно, что она раздражена. Правда, прохожих не было, а мужчина лишь посмотрел печально на пустую дорожку и на скребущийся об асфальт кленовый гербарий.

– Смотри, как евреи из Египта, – он указал на убегающие из под ног листья.

– А у нас Ленка Чернова в Штаты уехала со своим евреем, – оживилась девушка. – Скоро все девушки наши разъедутся, – продолжила она то ли в своем частном, то ли в более общем смысле.

– Чернова, это толстая такая? Та, что на Новый год шампанским упилась? Ей в Америку в самый раз.

– Почему это ей в самый раз, а мне нет?

– А там все американцы толстые. Они от гамбургеров жиреют. Как на дрожжах растут.

– Ох, да, я и забыла, ты же телевизор смотришь, ты же об американцах теперь все знаешь. Вот только Чернова тебя забыть спросила, как там ей придется.

– Ладно тебе. Я же наоборот, что ей там хорошо, в самый раз будет.

– Вот найду себе еврея, и тоже в Штаты.

Мужчина насупился. Он остановился, прицелился и наступил лакированной туфлей на проползающий мимо лист. Тот хрустнул, как жареный картофельный ломтик, и замер под подошвой.

– Поехали на неделю в Египет? – предложил мужчина, не сходя с листа, будто опасаясь, что тот лишь коварно притворился мертвым и, стоит поднять ногу, убежит восвояси. В Штаты, есть гамбургеры.

Девушка тоже остановилась и обернулась.

– А что с тобой там делать? В Греции две нецела пропарилась, так ничего и не видела! Тебя ведь дальше пляжа и кабака не вытянуть.

– Да что ж там еще делать? Мы ж отдыхать ездили! – лицо любителя кабаков приняло совершенно детское выражение, несмотря на густые, хоть и короткие, усы и заметные мешки под глазами.

– Лешенька, милый! Светка Гальцева только вернулась, так она рассказывала: и в Афинах была, и всякую там архитектуру смотрела, скульптуры видела. Фотографий всяких навезла. А мы, как поплавки – ныр-дыр, ныр-дыр. Вот все твои говорят: «Лёха Бугров у нас интеллигент в натуре, да?» А ты меня хоть раз в театр бы пригласил. Или, там, на выставку. Рыжая Лариска у меня всегда через плечо списывала, а сейчас со своим хахалем ко всяким художникам ездит, стихи начала царапать, дура, словам специальным выучилась.

– Ну? А тебе что, завидно, что ли? Я тебя в два счета таким специальным словам обучу, что у Лариски твоей от удивления морда лица треснет! – Леша поднял, наконец, ногу и осмотрел раздавленный лист, чем-то напоминавший желтый полуразрушенный скелет, найденный в сумерках.

– Да при чем тут слова, – девушка покачала головой и откинула упавший на лоб локон, – при чем? Мне молодости осталось лет пять, а потом кому я нужна стану?

– Ну что с тобой? Маленькая моя.

– А то. Лет пять еще погуляешь с твоими живыми трупами, а потом печенка тебе скажет: «Лешенька, я устала». И усадишь ты свою маленькую под домашний арест, заставишь детей тебе рожать, и все – вот она, моя жизнь. Если тебя до этого твои дружки не угрохают. А если угрохают, то мне одна дорога – найти себе еврея, и в Штаты.

– Ну и ищи, – обозлился Алеша, – вон, походи, пошукай здесь по парку, а я, пожалуй, поеду. Меня здесь что-то не греет.

– Да, найдешь его. Уже пробовала, – с горечью в голосе откликнулась девушка. – Они дур не любят. Ладно, поехали греться. А еще говорил, что у тебя дед из Сибири…

Весь следующий день Алеша страдал от дурного настроения и сосущей боли в правом боку. Так что просидев часов до четырех в офисе безо всякого толку, он собрался отправиться домой, но передумал и решил навестить сына.

– Ты куда? Сегодня ж вечером именины у Казаха, – удивился коллега Витек.

– Не, сегодня день не задался. Поеду, сына навещу.

– А, дело хорошее. Я своего уже месяца три не видел. – Витек усмехнулся и добавил – Вот бабы! Говорит мне: хватит ему пистолеты всякие таскать, купи ребенку куртку модную. А я в этих размерах, как чукча в космонавтике… Подожди, довези до центра.

«Точно, надо подарок купить», – подумал Леша и еще удивился: Витек, хоть и бандитская рожа, а уникум. Он же ходячий справочник, помнит все спецификации, все цены на металлы за последние лет сто, и на их стрелках с партнерами – существо просто незаменимое. А вот, надо же, детских размеров запомнить не может. Смешная жизнь.

– Поехали. Ты сам-то что, без колес?

– Представляешь, какие-то придурки вчера шины прокололи. Шантрапа! Не, точно надо на «Волгу» садиться. Или на «Москвич». Народ у нас – придурки, иномарок не могут пережить. Луддиты!

Лешу почему-то задели эти «луддиты», но он успокоил себя тем, что Витек, наверное, тоже когда-то учился в средней школе и историю английского рабочего класса «воленс-ноленс» зацепил. Ну, а с его памятью…

– Ишь ты, «луддиты»… Что ж ты, размер ребенка запомнить не можешь?

– Да на хрен мне этот размер? Пускай скажет по человечески: «Дай денег», и идет себе, сама ищет… Модную… Я что, Пьер Карден? Откуда я знаю, какая у них сейчас модная?… Ну, поехали?

Алексей долго искал место у «Детского мира», желая встать поближе к магазину.

– Ты паркуйся прямо так, во второй ряд, – советовал Витек.

– Так они ж не выедут.

– Подождут. Мы ж не будем час ходить? Смотри, одни «Жигулята», чайники. Они на работу не спешат.

– Почему не спешат?

– Потому что у них нет работы. Был бы нормальный «джоб», ездили бы на нормальных тачках, я так думаю. Как мы с тобой.

– А, может, они колеса берегут, – съязвил Леша, но попал в «молоко».

Витек намека не оценил.

– Вон, вон, смотри, место впереди, слева. Давай, рвани, пока синяя «шестерка» туда не влезла. Ну!

Леша дал по газам и успел занять позицию перед «шестеркой», осторожно паркующейся задним ходом. Но та, несмотря на свою неторопливость, поздно заметила появившийся в тылу «Ауди» и подслеповато ткнулась в него бампером.

– Ах ты чучело рязанское, тых тебя пых, – изумился Витек и выскочил из машины. Пока оттуда вылез и Леша, он уже извлек на свет божий водилу и тянул того за галстук, заставляя нагнуться, чтобы как следует рассмотреть нанесенный ущерб.

– У тебя, чудила, что, очки запотели? Или у твоей башни сегодня выходной? – кричал Витек, дергал галстук и готовился при первом же слове возражения сунуть незадачливому автомобилисту каменным кулачком в морду. Но тот молчал и лишь упирался ладонями в капот, да растерянно моргал.

– Во подонок, а? Думаю, на штуку тебя посадил. Смотри, бампер аж в капот вмяло!

Леша устало огляделся вокруг. Несколько любопытных, наблюдавших за ДТП, тут же отвели глаза, делая вид, будто заняты совсем другими делами. Лишь завернутая в ватник лоточница, сама словно набитая изнутри ватой, глядела на Лешу так, как глядят в феврале, через холодное окно, на заваленный серым снегом пустой двор.

– Ну, чего ты там булькаешь? Денег давай сейчас. А то пойдет крутить по счетчику. Что? Что? Ты в такси раньше ездил? Там рублекилометры были, а у нас теперь суткобаксы. Десять процентов в день.

– Отпусти его, задушишь, – Леша подошел поближе и заправил человеку под пиджак его галстук, – у тебя деньги-то есть?

Человек вжал в плечи голову и снял очки.

– Я не видел. Не видел, – в отчаянье прошептал он.

– Чувачок, ты открой уши и отвечай на вопрос – грины платить будешь или нет, – Витя перестал орать и заговорил вкрадчиво.

– Буду. Только у меня так много нет. У меня сейчас нету.

– А мы обождем. Машину продай, купи себе велосипед. Трехколесный. Или ролики. Говорят, в Европе модно. А мы обождем. Вот сейчас номера твои перепишем, счетчик включим и поедем ждать. Понял, чувачок?! Ты должен быть понятливый, вишь, в прикиде, при галстуке. Ты, наверное, доцент! Век воли не видать, доцент…

– Я не доцент. Не доцент я. Я при театре. Хотите, я билетами в театр буду платить!? Ну, миленькие мои, а?

Витя от хохота присел на капот.

– Артист, Леха! Билет в театр! Ну, ты видел такого… Это ж сколько билетов ты нам на штуку баксов натаскать собираешься? Наверное, всю нашу братву можно раз по пять окучить! Прикинь, Бугров, Казаха в театр сводить с пацанами, всех в бабочки одеть…

– А ты в какой театр можешь? – оборвал приятеля Леша и поправил пиджак на плечах у маленького человека.

– Я? В любой. Мы же меняемся. Меня все знают, куда хотите достану.

– А какой сейчас самый крутой спектакль?

– Самый крутой? – Человечек выпрямился, стал серьезным и важным, как продавец в ювелирном магазине, – самый крутой сейчас – «Вишневый сад» в «Театре без вешалки».

– По Чехову, что ли?

– По Чехову. Только не в Художественном, а у Полтаро-вича.

– Леха, ты чего воду мутишь? Мы с тобой за штукарь гринов не то что «Вишневый сад» посмотрим. У нас Полтарович этот под поллитрович сам и дядю Ваню сыграет, и Чацкого, и этого, Кармазанова, – вмешался Витек. Хватать театрала снова за галстук он уже не решался, но окончательно от этого желания, кажется, не отказался.

Но Бугров на приятеля внимания не обращал, зато обратил внимание на то, что за хмурой пеленой прошедшего дня, как за нечистой занавеской купе в поезде дальнего следования, тронувшемся, наконец, под утро с забытого богом полустанка, забрезжило, мелькнуло что-то живое.

– Ох, миленькие мои, на сегодня тяжко. Сейчас ведь уже пять.

– Ты чего, чувачок, не в себе? – подал голос Витек, – Тебе, видать, и правда башку отстрелить надо, тогда начнешь умом раскидывать. По асфальту. Тебе же говорят: сегодня, козел! Или штуку неси.

Человечек с мольбой заглянул Бугрову в глаза:

– Завтра лучшие места будут. Клянусь.

– Не, – Леша покачал головой, – мне сегодня нужно. Мне очень нужен доктор Чехов. Понимаешь?

– Ага, – на сей раз театрал посмотрел на Бугрова с сочу ствием.

– Достанешь?

Тот лишь развел руками.

– Один?

– Леха, бери два, с Ленкой сходишь. Чего ты там один потерял?

– Не, один пойду. Скажу Ленке – в театре был. Если понравится, завтра вдвоем сходим. Достанешь?

– Мне б заранее. Если заранее скажете, чего ж не достать?

– А для детей что-нибудь дельное знаешь? Я б сына в театр сводил. А то растет как сирота.

– Сколько лет ребенку? – Человек надел очки и превратился в доктора в детской поликлинике.

Бугров задумался о возрасте сына. Вроде, только что пятилетие праздновал, а когда это было, год ли, два назад – бог ведает.

– Ну, чего ты там считаешь? – спас его Витек. – Моему оглоеду пять, твой на год старше, один пишем, два в уме, значит шесть.

– Шесть лет – это «Кот в сапогах». У Вахтангова. Это мы достанем. Два? Три?

– Два, – отозвался Леша, – на субботу.

– Четыре! – вставил Витек. – Четыре достань. Пускай мой тоже к искусству приобщается. – Вот и подарок нашелся. Он довольно потер друг о друга сухие ладошки, – Я из подарков только пистолеты могу покупать. Вот думаешь, надо Антоху игрой какой-нибудь обеспечить, а все равно пистолет тащишь.

– А девчонкам вместо цветов тоже пистолеты даришь? – поинтересовался Бугров.

– Девчонкам веников в жизни не дарил. Пустое дело. Я сам подарок. – Витек мило улыбнулся театралу и хлопнул его дружески по плечу.

– А ты, братень, меня порадовал. Хочешь, на брудершафт глотнем? Угощаю.

– Миленькие мои, – то ли подыгрывая, то ли взаправду зарыдал человечек, – нельзя мне. Я же зашитый.

– Э-эх, братень, беда. Я б не выдержал. – В голосе Виктора прозвучало искреннее сострадание. – Уважаю. Бабы, наверное, довели, знамо дело. Ладно, не грусти, авось, расштопают, заживешь как человек. Ну, держи пять. А то за билетами не успеешь.

Он протянул театралу руку и тот осторожно пожал ее осторожно, словно боялся обжечься.

– А билеты как? Где заберете?

– Да у входа. Где театр-то этот, как его? Без вешалки? – Бугрову показалось странным, что хороший театр – и без вешалки. Он хотел узнать, сидят ли там прямо в пальто или вешают куртки на кресла, но постеснялся. Человечек, кажется, угадал его мысли.

– Театр классный. А что в доме на слом ютится – так это сейчас самый цимес.

Прощаясь, Бугров обождал, пока Витек усядется в машину и спросил у театрала негромко:

– Ты, только, батя, не обижайся. Скажи, ты не еврей?

– Нет, клянусь Богом, – вновь испугался тот, – я вам контрамарку в «Закрытый русский театр» могу. Хотите?

– Не, не хочу. – Бугров оставался в задумчивости. – А я думал, ты еврей.

Человечка осенила внезапная догадка. Он подошел вплотную к Бугрову и очень тихо сказал:

– Может быть, вам в «Еврейский театр»?

– А там «Исход из Египта» идет?

– Нет. А это чей «Исход из Египта»? Это кто-то из приезжих? Евдокимова? Гринштейна?

Бугров не ответил и сел в машину, оставив растерянного театрала наедине с загадкой, что ж это за постановка такая – Исход.

Ровно в семь Бугров прибыл в Последний переулок, где получил из рук театрала билет на «Вишневый сад» и четыре «Кота в сапогах».

– Вы оделись тепло? – заботливо спросил человечек, подозрительно посмотрев на легкие летние лешины туфли.

– А что, там не топят? – поинтересовался Бугров, сам начавший сомневаться и в своей обуви, и в своем желании идти в театр. Театрал не ответил, лишь посмотрел на часы.

– Ну, пора.

У Леши в большом его организме что-то екнуло, дрогнуло, какая-то маленькая, всеми забытая пружинка вдруг ожила и начала колебаться быстро-быстро, как будто он не в театр шел, а на защиту диплома лет так пятнадцать тому назад.

– А куда идти-то? Стройка какая-то, забор. Проводи, а то заблужусь здесь, в вашем «Вишневом саду».

– Не заблудитесь. Театр – за забором. Вон вход, за калиткой, куда дама в шубе заходит.

– А буфет там есть? – словно утопающий за соломинку, Бугров схватился за воспоминание о театральном буфете.

– Буфет? А я не знаю, какой сегодня состав играет. Если первый, то поесть дадут. А если второй, то они сами все съедают…

Бугров отворил тихо скрипнувшую деревянную калитку. С одной стороны, он догадывался, что скоро ощутит зверский голод, с другой – с другой, странное дело, ему любопытно было посмотреть на тот чудной оголодавший второй состав, который съедает все сам.

– Интересно, а реквизит они тоже едят? – пробурчал он, усмехнулся забавному слову «реквизит». – Транзит, паразит, миозит. Шейный. – Он толкнул, было, низкую, обшитую листом металла подвальную дверь, но задержался, увидев деревянную доску, висящую над входом. «Новые русские, отрубите трубы. Лопахин», – была выжжена на доске странная надпись, задевшая Лешу циничной настойчивостью и огульностью. Если бы под ней стояла другая подпись, например, «инженер сцены Лопахин», или «начальник охраны Лопахин», или, на худой конец, «директор театра Лопахин», с этим было бы куда легче смириться, чем с таким вот «просто Лопахиным», которому хотелось не то что «отрубить трубу», но просто оторвать голову, причем еще до спектакля, немедленно.

– Слушай, братень, а кто у вас тут Лопахин? – спросил Бугров у билетера, больше похожего на биндюжника, чем на работника театра.

– Прикинь, братэлло, – в тон ему отозвался биндюжник, – до сих пор не знаем, каким составом играем. Но если первым, то ты с ним не разминешься. Сто пудов!

– У вас что тут, дворец спорта? Типа подвального мини-футбола?

– Да, типа того. А Лопахин – играющий тренер.

После общения с билетером Бугров прошел по коридору и оказался в гардеробе, а, точнее, в вытянутой темной кишке, по всей длине которой тянулась доска с прибитыми к ней крючками. Пальто и шубы свисали с нее в таком количестве, что казалось, будто это оптовый склад соболиных и прочих шкур. «Сопрет! – громко сказал Леша, имея в виду Лопахина, ставшего ему неприятным лично и вполне конкретно – Сопрет, наглая морда». Желая насолить этому Лопахину, он не стал снимать куртку и двинулся дальше, что, впрочем, не встретило никаких возражений у дремавшего на стуле паренька, видно, призванного следить за соболями. Леша волновался. Ему не терпелось посмотреть на буфет, чтобы понять, наконец, какой состав сейчас выйдет на сцену. Но вместо буфета прямо из кишки он оказался в совсем темном зале, где едва-едва, ощупью, натыкаясь на сидящих театралов, он набрел на свободный стул, а, точнее, на табуретку. «Ну вот, попал в непонятное», – Бугров во мраке затосковал. На хрена Лене сдался этот театр!? Ей богу, лучше б его авто стукнул директор цирка!

Зажегся слабый синий фонарь, осветивший маленькую дощатую сцену, над которой была протянута тонкая, поблескивающая серебром проволока. На проволоке балансировал мужчина. Он был грузен и неуклюж, так что в синем свете чем-то напоминал слона из мультфильма. Дрессированного слона-эквилибриста. Одет эквилибрист был в белую маечку на лямочках и темные тренировочные штаны. За спиной у него, как школьный ранец, висела массивная табличка с надписью «Лопахин». Бугрову ступни словно обрезало бритвой – этот большой, подростковый, школьный Лопахин стоял на проволоке босиком.

– Пришел поезд, слава Богу. Который час? – подал голос Лопахин, и медленно заскользил вперед по леске.

Бугрову вдруг стало остро жаль Лопахина, как бывает жаль близкого родственника, у которого обнаружилась тяжкая болезнь.

– Девять вечера, – громко ответил Бугров, но осекся – на сцене, прямо под Лопахиным, возникла девушка и, словно желая заглушить его голос, закричала: «Скоро два».

Леша испугался, что этот крик спугнет Лопахина и тот упадет с высоты. Он опустил голову, долго не поднимал глаз и старался не слушать, что говорит глупая девица и прочие суетливые люди внизу. Пахло вишней и табаком, резь в ступнях не проходила и от этой боли особенно хотелось, чтобы скорее все кончилось, чтобы ушла, исчезла, отправилась в Париж рыхлая женщина, похожая на его бывшую тещу, чтобы продала, наконец, свой злосчастный вишневый сад.

Когда в зале свет погас совсем, а через полминуты зажегся ярко, Бугров понял, что это антракт. Сцена была пуста, а у ее кромки стоял огромный эмалированный таз с вишней. Зрители подходили и набирали горстями бурые ягоды. «Мороженая», – быстро определил Леша и направился в открытую боковую дверь. Долгожданный буфет показался ему куда больше зала. Он подошел к высокой барной стойке, такой высокой, что из-за нее, как из-за стены крепости, видна была лишь голова девчонки-буфетчицы, и спросил пол-литра водки.

– Заедать будете? – Равнодушно бросила она.

– А у вас что сегодня, первый состав?

– У нас как обычно. Бутерброды и суп дня. Или вы о пиве?

– Давайте суп дня. Хотя какой сейчас день! Ночь уже. Зима, а вы «Вишневый сад» играете. Вишня-то мороженая!

– Ну, на вас не угодить, – обиделась буфетчица и встряхнула нетерпеливо маленькой стриженой головой, посаженной на длинную тонкую шею, как вишня на черенок, – суп будете или нет? Вон, люди уже идут, думайте живее! Весь перерыв – пять минут.

Бугров уселся на деревянную скамью, спиной к шумящим у стойки зрителям. Он глотнул водки, вытянул ноги и стянул ботинки. Боль в ступнях стала глуше, но совсем уходить, кажется, не собиралась. «С Ленкой вчера переходил», – подумал Бугров и покачал головой – прогулка с Ленкой была уж совсем не при чем. То есть, может быть, вообще не надо было ходить с Ленкой в этот пустой парк. Вишневый сад, хм! Что они все от него хотят!

Бугров помнил, что проходил в школе Чехова. Он помнил Волгу, которая впадает в Каспийское море, хорошо помнил Ионыча – их училка не раз поднимала Леху на смех после того, как он однажды несчастливо назвал того Иванычем. А что с того – хоть Ионыч, хоть Иваныч, разве от этого суть меняется? И еще он помнил, что доктор Чехов – это должно быть смешно и немного грустно. И это всегда удивляло – ему не было смешно, а было скучно и тоскливо. Так тоскливо, что лучше уж было сходить на сдвоенную физику, чем на такую литературу.

Так по-ноябрьски тоскливо, как тоскливо от мысли, что Ленка и впрямь уедет с евреем в ее Вишневый сад, от него, и он останется тут совсем один.

Бугров добавил водки и не стал обращать внимания на звонок будильника, призванный приглашать зрителей к действию. Собственно, в спектакле ему было почти все ясно – они так и будут мучить Лопатина насмешками, пустыми словами и планами, мерзлым садом, наследят, надышат, а потом уедут и оставят его одного. И все это будет куда скучнее и тоскливей, чем школьный Ионыч. И можно было бы допить водку и уйти, если бы не ущербный этот, босой Лопатин в лямочках, которого не хотелось так вот бросать одного, не зная, чем закончится его сегодняшняя скверная ночь.

– Вы что, сюда водку пить пришли? – услышал он голос буфетчицы.

– А хоть бы и водку. Тебе-то что за дело? – Бугров хотел догрузить фразу еще чем-то весомым, обидным, но осекся и уставился на свои большие ладони, поразившие его сходством с Лопахиным.

– Что это вы грубите? – вспыхнула буфетчица, – я таких как вы, через день вижу. Как «Вишневый сад», так обязательно кто-то вот так в буфете отсиживается. Хорошо еще, если тихо, без буйства.

– Я тихо, – неожиданно мягко отозвался Леша. Он продолжал разглядывать своих уменьшенных Лопахиных и удивлялся странному желанию, разливающемуся от живота к рукам и ногам: очень хотелось сделать что-нибудь хорошее и посадить это хорошее, как котенка, в лукошко ладоней.

– Суп-то, небось, остыл. Подогреть?

– Не. Не надо греть. Лучше посиди рядом, выпей со мной водки.

– Что вы, мне нельзя, мне еще во втором перерыве работать. Давайте, я лучше вам пирожок с грибами принесу. У нас повар хороший.

Бугров оторвал взгляд от своих рук и посмотрел на девушку. Ему хотелось смотреть как можно ласковей, но он чувствовал, что взгляд выходит столь же грузным, как и он сам. «По образу и подобию», – почему-то вспомнилось ему.

– Не надо пирожков. Выпей лучше со мной – ну, хоть не водки, так коньяку. Ну что ты сразу убегаешь? Не съем я тебя. Хочешь, домой отвезу после всего этого? Так просто. Ты где живешь?

– А я не одна езжу. Я не какая-нибудь одинокая.

«Вишенка», с каждым словом Бугрова отступавшая на шаг, тут остановилась, уперлась каблучком в дощатый пол.

– Так. С кузнецом, значит?

– Почему с кузнецом? С администратором. А вам что за дело? Я вот с ним скоро в Америку уеду. – Она, похоже, настроена была и дальше спорить с Бугровым, но он замолчал и спрятал взгляд в ладони. «Вот, обиделась. Ну, что же это такое? Как ни повернись, кого-нибудь заденешь. Как медведь. Чего только в театр приперся…»

– Ладно, не дуйся, давай пирог. Я ж ничего такого… Ты еще водки неси. Выпью за здоровье Леши Бугрова.

– А Леша Бугров – это вы? – Буфетчица опять подошла поближе.

– Я.

– Похож.

– Эх, – только и вырвалось у Бугрова. – А в Штаты с какой радости? Посмотреть или насовсем?

– Что я, дура, насовсем? Нет, поработаем год, и в Париж. Я в Париже жить хочу.

– А что так?

– Там тепло и весело! Там жизнь. И у Славки там дядя.

– А Славка – администратор?

– Не, Славка – жених.

– Что ж он, жених твой, год тебя ждать будет?

– А чего ему не подождать? Куда денется! Я ж красивая, – буфетчица громко рассмеялась. Бугрову стало как-то неловко, жалко этого глупого Славку с дядей в Париже, жаль и дуру-девку, которую, сто пудов, обманет ушлый администратор – ему Леша почему-то присвоил очки с маленькими круглыми стеклами, трехдневную классическую небритость и фамилию Полтарович.

– Осень, зима, птицы летят на юг, – пробормотал он странную фразу, которую буфетчица вряд ли и расслышала, но покачала головой и пошла за водкой.

– Вы, Бугров, пирогом заешьте, и домой идите. А то у вас в душе какие-то сумерки начинаются.

– Если птицы на юг улетают, значит это кому-нибудь нужно, – ответил Леша, сам не понимавший, что с ним творится. Он выпил водки и склонил голову. Девушка встряхнула своей «вишенкой», махнула рукой и вернулась за стойку. «Во народ у нас, мать вашу», – подумала она, хотела даже распутать эту мыслишку, растянуть ее в продолжение фразы, но споткнулась и лишь фыркнула громко – «Театралы!»

Бугров хотел последовать полученному дельному совету и отправиться из театра хоть домой, хоть к Ленке, хоть куда глаза глядят. Но когда во втором антракте в буфет набежали люди и, набирая коньяк и бутерброды, все галдели о том, что Лопахин чуть было не звезданулся на сцену и что поговаривают, будто от него ушла актриса Купелина и он сегодня как-то особенно пьян, и что Войцеховская, она же Раневская, действительно только вернулась из Парижа и собирается обратно, насовсем, так что играет, в общем-то, себя, и играет здорово, и что сам Захар Самаров пришел на спектакль, так что если Лопахин не оступится, то театру могут дать ход, или, по крайней мере, помещение, – слыша все это, Бугров пришел в волнение. Оставить «им» Лопахина одного, бросить его он не мог. Он зашел в зал, где уже больше пахло пряными духами, чем вишней и табаком, нашел свой табурет, смирно сложил ладони на теплых коленях и затаился. Бугров знал, что сад пойдет под топор, что Раневская отправится в Париж со свои гербарием пустоцветов. Все это стало ему неинтересно и блекло. Важно было досидеть до конца и узнать, что большой человек, раскачивающийся на проволоке, не упадет с высоты, не распластается плоским ребристым скелетом на затоптанных желтых досках, как раздавленный им вчера кленовый лист. Леше хотелось снять Лопахина с проволоки или хотя бы дать ему домашние тапочки, чтобы не резал ноги. И еще ему почему-то захотелось стать вороном, каркнуть, хлопнуть крыльями, сорваться с линии высоковольтки и улететь в рыхлый сизый лес.

Спектакль закончился неожиданно. Сперва по сцене бродило много людей, потом остался один. Он походил-походил и устало лег на сцену прямо под Лопахиным, испуганно посмотревшим вниз. И вдруг свет погас совсем и послышался отдаленный звук, словно где-то за сценой лопнула струна. А затем этот звук повторился близко и резко – лопнула проволока под Лопахиным. Бугров вздрогнул и закрыл ладонями глаза, услышав шлепок тела и тихий, но протяжный вздох.

Когда зажегся свет, Леша еще долго не открывал глаза. Лишь когда вокруг стали громко хлопать, и кто-то хрипло кричал «браво», он рискнул посмотреть на сцену. Там, в самой середине, кивала головой женщина, только что уехавшая в Париж, ее держал под руку старик, только что лежавший под Лопахиным. Он тоже кивал головой, как игрушечный детский петушок. Держась за руки, их окружали другие, смотрели в зал слепыми счастливыми глазами. Лопахин стоял крайним, смешно и жалко поджимая одну, будто подшибленную, ногу. Он никого не держал за руки, а брал из одной ладони, из пригоршни, вишни, а в другую сплевывал косточки. Что еще запомнил Бугров – это крупные, как горошины, собравшиеся у лямочек капли пота на его плечах. Леша встал и вышел из зала.

На улице было холодно. Казалось, что лужи вот-вот и подернутся блестящей корочкой. Бугрову очень хотелось трех вещей: курить, сделать что-нибудь хорошее и дать некоему негодяю в морду. Но кто конкретно этот негодяй, Леша не знал. Он подошел к машине, провел рукой по вмятине на бампере. «Господи, вот так оступишься раз – и крышка. Зачем? Зачем я живу? Почему я здесь?» Но ему никто не ответил. «Так, понятно, это все от женщин. Довели до тоски животной», – усмехнулся Бугров, сам толком не понимая, говорит ли он о себе, о Лопахине или вообще об устройстве жизни. «Господи, дай сделать хорошее, а то хоть в петлю лезть».

Проезжая мимо церкви «Троицы в Листах», он увидел нищего. Тот сидел, прислонившись к белой каменной ограде и дремал, завернув лицо в длинный шарф до глаз. Бугров остановил машину, перешел Сретенку, легонько толкнул бомжа кулаком в плечо и дал тому 10 долларов. Нищий проводил Бугрова долгим недобрым взглядом и, когда Леша вернулся в машину, принялся звонить по мобильному телефону.

«Ехал бы ты спать поскорее, – советовал Леше внутренний голос, – Москва большая, на всех долларей не хватит».

Леша не торопясь катил по Садовому. Авторадио «Семь», что на семи холмах, сообщало о пробке в районе Таганки, и Бугров с удивлением думал о том, сколько же народу едет в ночи из конца в конец этого бугристого города. И все они, мужики, стремятся к кому-то из своих квартир и сердец. А, значит, по закону сохранения массы и чувства, где-то их будет недоставать, где-то будут пустовать квартиры, театры, затухать в одиночестве жены, стареть – любовницы… И так вот каждый день вся эта мужская масса крутится, крутится по Садовому кольцу и торчит в пробке где-нибудь на Таганке, стекаясь в эту Таганку, как грязная вода в сливное отверстие старой, ржавой металлической раковины.

Грустно от этих мыслей не было, но было очень пусто. И от пустоты, как от ресницы в глазу, хотелось избавиться. Хотелось дать в морду театралу, доставшему билет. «Вот заразы. Интеллигенция. Всю душу вынул». Леша подумал, что прав был Витек, и что надо было брать с театрала деньги, а билетами своими пускай подавится, гад.

Бугрова сбил с мыслей резкий сигнал – серый спортивный «Мерс» настойчиво требовал уйти вправо и освободить полосу. «Что ему, слева места мало?» – буркнул Леша, но ушел в правый ряд. «Мерс» гордо проплыл мимо, бычья рожа на правом сиденье зло посмотрела на него. Бугров остановил машину, достал мобильник и позвонил Лене. Сперва сработал определитель номера, потом долго звучали длинные гудки. «Ну, я же знаю, что не спишь еще. Подойди, я тебя заберу от мамы». Но Лена не подходила. «Не могу один домой. Подойди! Или махну в «Метлу»! – пригрозил он, но и это не помогло. «Никому я не нужен. Кроме проституток, прости Господи». Бугров вновь завел машину, но перед тем как отправиться, набрал номер театрала.

– Алле, – услышал он сонный, угасший женский голос. Злость у Бугрова исчерпалась. Ему представилась на том конце провода Раневская-Войцеховская, больная жабой или какой-нибудь инфлюэнцей. И эту несчастную бесплодную женщину пытается прокормить билетами такой же бесполезный театрал. Как его? Гаев. Со всей аккуратностью, на которую он был способен, Леша сказал:

– Это Бугров. Мне бы мужа вашего. По делу.

– Его нет, – таким же мертвым голосом отозвалась она, – еще в театре, наверное. Передать что?

– Мне билеты нужны на «Вишневый сад». Два, на завтра. Леше Бугрову, из «Ауди».

– Из ауди? – не поняла она.

– Да, он вспомнит.

– A-а. Ладно. На «Вишневый». Два. Передам. – Она, видно, уже собралась положить трубку, но после паузы еще переспросила: – К Полтаровичу?

– Да, к Полтаровичу, – согласился Леша, хотя признавать, что он идет на «Вишневый сад» именно к Полтаровичу, ему почему-то было неприятно. Снова вспомнился разговор об исходе, раздавленный лист, холодный желтый ветер в осеннем парке.

– Да, понятно. К Полтаровичу, – эхом отозвалась женщина, и голос ее изменился. Не то что повеселел, но посветлел на миг. – Я передам. Доброй ночи.

– Доброй… – Бугров покачал головой и улыбнулся. Потом тронулся. В «Метлу» он решил не ехать.

Бугров дал по газам и полетел по Москве. Вот так бы и лететь, лететь, лететь. В теплом, пружинящем на московских ухабах авто. Всю ночь. Напролет. Нет, навылет…

Но летел он недолго. Не доезжая до Маяковки, он заметил знакомый серый двухместный «Мерс». «Мерс» этот стоял у обочины и вроде бы ничем не отличался от сотни других таких же «Меринов». Но Бугров сразу узнал его по какой-то неуловимой разумом детали. Так узнают уголком глаза идущую по другой стороне улицы когда-то любимую женщину, так вспоминают перед боем безошибочно и необъяснимо свою будущую судьбу.

Леша резко сбавил обороты и продрейфовал мимо Серого. Водитель так и сидел за рулем, а его сосед вылез из машины и со смехом тянул внутрь, в салон, девушку. Та упиралась и что-то кричала. Бугрову показались забавными большие очки на ее маленьком личике. Видно, от крика они сбились на самый кончик носа и словно выражали свой отдельный от хозяйки испуг. «Вот город. Не город, а театр», – отметил Бугров, еще поглядывая в широкое зеркало заднего вида.

Мимо, слева, проехали менты. Их обдолбанный «Жигуленок» слегка приспустил ход, поравнявшись с лешиным «Ауди», и Бугрова ощупали цепкие недобрые буравчики. «Ну что прицепился»? – Леша встретился взглядом с сержантом. «Жигуль» чихнул на него, зарычал грозно и умчался в ночь.

«Да, может мимо проехать, а может зацепить…». Улетающие осенние менты усилили в Бугрове философский строй. «Так вот вдруг хлоп – и останется от тебя клякса на сцене. Да звук лопнувшей лески, как будто ты сам есть такая вот леска, на которую кто-то большой ловит себе рыбу. И то натягивает свой спиннинг, то приспускает его. Приспускает, если повезет. Вот девочке не повезло, попалась мушка паукам, – он вспомнил о сером «Мерсе», но того уже не было видно в зеркало. Бугров причалил к обочине и дал задний ход. Вот показался Серый, он приближался, увеличивался, Леша отчетливо видел его хищную и тупую акулью морду.

Девочка все еще упиралась, но уже молча. Очков на ней не было, а испуг на лице сменился тоскливым отчаяньем. Прохожие бросали на нее короткие взгляды и обходили стороной – бычок из «Мерса» больше не смеялся. Он сжал зубы и с силой дергал жертву за руку, как собака зубами вырывает палку.

«Оторвет ведь», – подумал Бугров, лишь угадывая в ночи тонкую веточку руки.

Правая дверца «Мерса» открылась. Из нее появился, точнее, «разложился» как складной нож, длинный наголо бритый парень. Он обогнул Серого, подошел к девушке и коротко, видно, даже несильно ударил ей в ухо. Она упала на колени и закричала пронзительно, как рожающая кошка. Овчарка, прогуливающаяся по близости с хозяйкой, метнулась на звук, но хозяйка что есть силы, с весом, рванула повод, налегла на него и заорала: «Альфа, к ноге! Домой, сволочь!» Собака секунду еще упиралась всеми четырьмя мощными лапами, но потом послушалась команды.

Рванул свою жертву и бычок, и та с колен, головой вперед, упала в салон – только спичечные ноги еще торчали снаружи. Длинный, сделав свою работу, сплюнул и отправился за руль.

Бугрову не было жаль мушку. Он давно усвоил, что в этой жизни не стоит жалеть проституток, разорившихся бизнесменов, бедных инженеров, ментов и, главное, неудачников. Девочке очень не повезло. Она «попала». Так же мог сегодня попасть и он. И этот длинный урод. И старая женщина со своим «Вишневым садом». И театрал с «Жигуленком»…

И фокус-то был в том, что женщине повезло, повезло на Лопахина. И театралу повезло с ним, с Бугровым. Так что дело вовсе не в том, что ему, Бугрову, жаль «попавшую» дуру-девку, а в том, что ему сегодня особенно грустно и очень хочется сделать что-то… вот такое. Не как всегда. По проволоке пройти. В Египет. Из Египта.

Леша Бугров вывел машину вправо, обождал немного и дал полный задний ход. Он рассчитал так, что «Ауди» ударил задом точно в основание широкой полуоткрытой двери Серого тогда, когда длинный уже сел за руль, но нога его еще стояла снаружи.

«Мерседес» смешно согнулся в банан, словно получил под дых. Водила выпал на мостовую и стал кататься по ней, жутко матерясь и держась двумя руками за перебитую ногу.

Бычок едва успел отскочить в сторону от прыгнувшего прямо на него «Мерина». Он растерянно моргал, не понимая еще, что произошло.

Бугров, придя в себя после мягкого, но чувствительного удара затылком о подголовник, зажал в кулак большую пятимарочную монету и вышел наружу. Пятак этот недавно кто-то привез из Германии, а вот кто это был и как монета оказалась в кармане, Леша вспомнить не мог. Наверное, еще когда его сороковник справляли… Зато помнил, что в юности, в школе, копеечная мелочь, медный пятак, не раз помогал ему в драках.

– Тх, отмрозк, т ппал крут. Ну т понл, да? – Бычек пошел на Бугрова, по дороге сплевывая меж зубов слова, как шелушу от семечек.

– Сколько? – спросил Леша. Он был спокоен и полон. Просто полон. Так полон, как может быть полна собой весенняя река.

– Зависит, – с неожиданной отчетливостью выговорил бычок. Он даже замедлил шаг, видно, прикидывая в уме арифметическое выражение для «попадалова».

«Почему он меня совсем не боится?» – удивился Бугров и остановился. «Молодой еще. Пусть пешеходом поработает». Тем временем девчонка в «Мерсе» очухалась, выскочила, наконец, наружу и потеряно смотрела то на сближавшихся мужчин, то под ноги. Видно, искала очки. Только когда Бугров ударил быка большим кулаком в его маленькую и потертую, как гандбольный мяч, голову, она очнулась и побежала, смешно припадая на правую ногу.

Леша промахнулся. Гандбольный мяч нырнул под его рукой, будто ушел под воду, и вынырнул вновь. А вслед за ним в челюсть ему вынырнул кулак, твердый и тяжелый, будто залитый свинцом. В глазах у Бугрова потемнело, во рту разлилась противная кислота. От второго, вдогонку первому прилетевшего кулака в голове что-то лопнуло, потом стало совсем тихо, и весь мир вокруг заполнил звон лопнувшей, но вроде бы все еще дребезжащей струны. Леше не было больно.

Напротив, ему стало хорошо, очень хорошо, как будто он после холода попал наконец, в давно желанную, нежно журчащую воду, теплую как раз настолько, насколько просило тело. Или его душа.

Он бы упал, если бы не родной «Ауди», подставивший хозяину свою темную спину. Упершись в эту спину, Леша что есть силы кинул в лицо врагу монету, рассекшую ребром воздух и попавшую быку прямо в глаз. Тот закрыл глаз обеими ладонями и на миг присел на корточки. Этого мига Бугрову хватило, чтобы упасть на быка сверху. «Конец тебе, боксер». Леша уже знал, что теперь-то не упустит, задавит. Тело работало, боролось за жизнь, руки в замке сминали врага, лишали его воздуха, крошили тисками хрящи, но сам он не испытывал злобы. Он слушал звоны и, помимо кислоты, отчетливо ощущал вкус вишни.

Все-таки появились менты, оттащили Бугрова и извлекли из под него полумертвое мятое существо. Леше надели наручники и посадили на холодную мокрую землю, спиной прислонив к колесу Серого.

– Петухов, глянь, чего там второй так охает? – прикрикнул краснорожий щекастый капитан, оглядывая поле боя с видом полководца, – и гляди осторожно. Может, где пушка валяется…

Маленький востроносый лейт поправил висящий на шее автомат и нырнул за «Мерс». Длинный перестал стонать.

– Не, Саныч, типичный ДТП. Борова берем, тачки ГАИ оставляем, а по этим доходягам люди в белых халатах плачут.

Петухов несильно пнул ногой колесо, поддерживающее Бугрова.

– Ну так вызывай дорожников. А этого тащи в машину. Колдобин, – вновь подал голос капитан, – ты чего там телишься? Дышит твой отморозок? Ну так пускай сам отлеживается. Проверь по карманам документики и дуй сюда, а то что, Петухов один этого мамонта волочь будет? – Он кивнул на Бугрова.

Колдобин, высокий, сутулый и какой-то потеряный, как старая подмерзающая птица, направился к Бугрову и наклонился над ним.

Леша не слышал того, о чем говорили менты. До него начала доходить боль, которая разрасталась и множилась, идя от основания носа и от уха по всей голове. Как будто этих болей было много и похожи они были на вязкие жидкие массы, вроде мазута, вытекавшие сразу из нескольких дыр. И еще Леше было жаль. Не чего-то определенного, а вообще. Жаль. Жаль раздавленного листочка. Жаль евреев, исходящих из Египта, как его боль – из черепа. Лену жаль. И очень жаль себя. Он не плакал, но из широко открытых глаз падали на брюки крупные теплые слезы.

– Саныч, смотри, очки нашел, – Петухов поднял с земли очки. – Вроде, хорошие. Может, этого? Этот поумнее выглядит.

– Твои, что ли? – лейтенант, как и Колдобин, наклонился над Бугровым.

– Ты чего, глухой? Смотри, Колдобин, плачет… – Петухов постарался надеть очки на Бугрова, но они не налезли, дужки разошлись в стороны и треснули.

– Вот гад. Очки из-за тебя сломал. Саныч, очки, кажись, бабские. Может, гомики? Видишь, как слезы тёкают. А, Колдобин? Ты чего, примерз, что ли?

Бугров понял, что очки – его шанс на спасение, или упекут его в тюрягу за все, что было и чего не было сегодняшней ночью в этом глухом городе.

– Очки девушки. Они ее в машину. Насильно…

– Ты чего орешь? – Петухову Леша явно был не по душе, – Чего пургу гонишь? Водки нажрался, да?

Колдобин присел на корточки.

– Может, он и правда контуженый? Вишь, глаза какие? Я в Афгане таких видал.

– Ребятки, они б ее убили. Клянусь. Упал я. Отпустите, а? Миленькие мои… – Голова у Леши горела, и он говорил наугад, как в бреду.

Петухов махнул рукой и пошел к ментовской машине.

– Тащи сам своего афганца, – бросил он Колдобину. – Саныч, у тебя спички есть? Перекурю, а то наш сердобольный расследование затеял.

Капитан вздохнул и извлек сигареты.

Колдобин поднялся и обошел кругом место происшествия, ощупал рукой помятый передний бампер лехиного «Ауди» и вернулся к Бугрову.

– Эй, инспектор Лосев, потарапливайся, а то сейчас дорожники примчатся, еще год здесь будем торчать, – с насмешкой, но без злобы прикрикнул капитан, выпустив облако табачного дыма и став похожим на кряжистый пароход.

Колдобин вновь присел возле колеса и одними губами прошептал:

– Парень, у тебя деньги есть? – и сделал рукой движение, будто пересчитывал купюры.

Леша понял. Он кивнул в направлении своей машины.

– Ты… им… дай… денег, – так же прошептал мент, снял фуражку и сделал жест, будто собирает милостыню. Но Бугрову показалось, что он различил слова. Он снова согласно кивнул.

– Товарищ капитан, тут обстоятельства.

– Ты чего, сержант, охренел? Какие в час ночи обстоятельства? – вконец потерял терпение Петухов. Все вы, афганцы, контуженные, – тихо и недобро сказал он, будто финку в карман сунул.

Саныч еще раз посмотрел на Колдобина и отправился к нему. Видно было, что ходить ему тяжело или просто лень, так что если уж он решился отправиться в плаванье, то лишь по важному делу. Он приблизился к сержанту, выслушал его «обстоятельства» и окликнул Петухова:

– Лейтенант, сними с гражданина обода.

– Счас, докурю… – недовольно отозвался Петухов.

– Перекур отменяется. Мы задерживаем гражданина, пострадавшего в ДТП.

– Да, пострадавшего… Ты, Саныч, гаишникам этот металлолом покажи, им про пострадавшего объясняй. От него и водярой за версту.

– Петухов, ну-ка быстро снимай наручники! – гаркнул капитан и побагровел, – Может, ты и к нам с Колдобиным начнешь принюхиваться!?

Потом снова усмехнулся:

– Тут гражданин залог желает внести, так что не тяни резину.

Петухов, услышав про залог, бросил сигарету и поспешил к Бугрову.

– Да, крепко тебе наварили, – сочувственно сказал капитан и похлопал Лешу по плечу, когда тот поднялся. Но Бугров не понимал, что он говорит, и обернулся к сержанту.

– Вишь, кто-то тебе в нос наподдал, вот ты задом в него и въехал. Так и пой, если гаишники к тебе вдруг пристанут. И хоть сотню себе оставь, – тихо, но отчетливо выговорил Колдобин, и Леша вновь порадовался, что слышит его. Он извлек портмоне, достал оттуда доллары и протянул капитану. Тот, не считая, зажал их в кулаке, похожем на красную варежку, и напутствовал Бугрова на прощанье.

– Осторожнее надо ездить.

– Я в театре был, – неожиданно решил поделиться Бугров, но не с капитаном, а с сержантом, – там Лопахин чуть не упал.

– И правда, контуженный. Вот почему я, Колдобин, с тобой в наряд не люблю – ты всегда таких находишь. Как ты, – не сдержался Петухов.

– А от тебя рыбой всегда воняет. В машине сидеть невмоготу, – вдруг окрысился и Колдобин. Он припустился за Петуховым и словно вознамерился клюнуть его в самую макушку, сверху вниз. Страшно было наблюдать эту детскую ссору вооруженных автоматами ночных ментов, но бояться было некому. Саныч уже плыл к «Газику», а Бугров и не слышал, и не смотрел на них. Он тщетно искал в кармане ключ зажигания и думал о том, что сейчас осторожно поедет к Лене, и она вылечит ему голову. А он расскажет ей о странном, похожем на цаплю менте, о несчастном Гаеве и о его счастливом «Жигуленке». И о том, что они поедут в Египет и пойдут в театр. И о девочке в очках. И о том, что он, все-таки, не зря родился. Вот такой, как есть. Большой, битый, дурной. И она поймет его. Она подтвердит, что он, Бугров, ей нужен. И вообще нужен.

Порыв ледяного ветра забрался за ворот, обжег шею. Леша поднял глаза. Над Москвой стояла зорька, небо вдалеке было темно-розовым и по этому далекому розовому морю бежали, торопились на запад острые черные облака.

Кельн-Москва, 2001