Я признавался почти во всем в чем находил выгодным для плана своего признаваться; но против некоторых обвинений я протестовал, и протестовал горячо...
Этот неведомый никому, таинственный полицейский в обществе которого меня видели в день покушения — не есть ли виновный? Я — не его ли сообщник?
Нет, нет! Я попался как и все другие; как все другие я был введен в заблуждение теми внешними знаками отличия которыми пользовался этот иностранец. Правда, я придерживаюсь известных взглядов и убеждений с которыми вы не можете быть согласны, но я знаю свои обязанности которые я выполнял всегда точно... Никто не может, никто не имеет права упрекнуть меня в этом... Каковы бы то ни были мои политические убеждения, я прежде всего — честный человек, и если я и был обманут как вы и все другие, то обвинять в том меня одного — более чем несправедливо...
Имя мое сразу окружилось ореолом скандальной известности, в газетах появились мои портреты, обо мне говорили...
Один кучер лишь, который вез нас тогда, мог бы выдать меня. Благодаря ли тому что он не уловил связи между возникшим делом и тогдашней нашей поездкой, либо вследствие трусости и боязни что его будут таскать по судам и по допросам — но он молчал и не показывался на горизонте... От этого дела меня отстранили; за произнесение же в общественном месте речи призывавшей к разрушению «устоев» путем террористических актов, меня приговорили к шестимесячному тюремному заключению — «что и требовалось доказать».
Когда срок наказания истек и меня наконец выпустили — я очутился на улице, без гроша денег, без работы, без возможности куда либо поступить на службу вследствие своего «ужасного прошлого»... Но быстрыми шагами добирался я до намеченной цели: они уже приняли меня в свою среду и приютили меня.
В трущобах анархии я разыгрывал роль героя осененного мученическим ореолом!.. Чтобы приобрести необходимые для существования средства мне пришлось распродать скромную обстановку моей осиротевшей квартирки.. Слава о мне как о мученике, как о жертве произвола, росла не по дням а по часам; она ползла во все стороны, и проникла в Лондон, Женеву, Турин... К сожалению лишь она одна прогрессировала; все усилия мои попасть на его след, найти какое либо указание на его хотя бы временное местопребывание в Барселоне, долгое время оставались без всякого результата.
Никто ничего не знал о нем, никому не был известен этот иностранец, так таинственно появившийся, так таинственно исчезший... Восхищение его ловкостью переносилося на меня, ибо я без сомнения, думали они, был его сообщником и помощником...
Меня расспрашивали — я отмалчивался, но с такими улыбками, с такими смешками, что вызывал новые взрывы восхищения своему умению хранить тайну, своей замечательной замкнутости и осторожности ко всему тому что касалося этого дела.
Восхищение это достигло своего апогея, когда в один прекрасный день таинственным послом явился в Барселону «Брат» по поручению другого «Брата», торжественно поблагодарить меня в присутствии всех «Братьев».
Вы конечно поймете мое упоение, мой восторг, всю сладость для меня этой минуты!...
Добыча возвращалась ко мне, добыча сама ползла обратно в мои руки...
Не буду описывать вам подробно все слова, все жесты которыми иллюстрировал «посол» свою благодарность... Он обнимал меня, крепко пожимал мне руки...
Без особого труда удалось мне, при посредстве одного оратора, доказать что мое дальнейшее пребывание в Барселоне было бы актом бесполезной, даже опасной для меня храбрости... Тут же на собрании вотировали мне субсидию: средства необходимые для дороги и направили к нему!
К нему?.. О, нет еще... Но меня отправляли по крайней мере с его другом, а если даже и не с другом, то во всяком случае с лицом хорошо знавшим его...
Тотчас же я сообразил какие громадные выгоды удастся извлечь мне из этого знакомства.
По моему он был глуп как пробка, этот Диэго Бласкэс, развивавший постоянно и перед всеми свои несбыточные, утопические теории. Полу-дурак, полу-сумасшедший, замечательно нежный и звероподобный галлюцинат, он занимался спортом и химией, играл на флейте и путешествовал, лечил больных собак — и начинял бомбы; не способный раздавить муху и готовый взорвать целый город...
Было ли все это следствием какой либо тайной болезни, атавизм играл ли тут какую нибудь роль, — право не знаю...
Он обитал обыкновенно в Героне, городе где он родился лет сорок тому назад... Туда то он и повез меня сначала... Я охотно последовал за ним, готовый исполнять все его капризы и в тоже время незаметно подчинять его себе и своей воле.
К моему удивлению, жилище его оказалось прекрасным старинным домом, унаследованным им от предков. Это был род рыцарского замка или скорее даже род древнего монастыря; по крайней мере таковым рисовался он, одинокий и величавый, на самом краю города... За пристройками расстилался запущенный парк с заросшими травою дорожками и заглохшими клумбами, и он поправился мне именно вследствие своей запущенности и пустынности; ибо теперь я смотрел на все и на вся исключительно с точки зрения моей мести, исключительно как на способы и источники которыми я или могу, или не могу для нее пользоваться...
Жилище Бласкэса в этом отношении обещало много.
Сам он жил замкнуто, отшельником, с старою служанкою, полуглухой и идиоткой. Город он посещал редко, из дому он почти не выходил, проводя большую часть дня в подвалах, которыми гордился, считая их неприступным убежищем.
Он повел меня вниз...
Вообразите себе анфиладу пещер, целый подземный город, расстилавшийся лабиринтом сообщающихся между собою комнат, своды покрытые трещинами, массивные колонны поддерживающие их, готические арки, проходя под которыми, попадаешь из одной залы в другую, массивные дубовые двери украшенные орнаментом железных засовов... Сотни нитевидных оконечностей корней, пробиваясь между камнями, свисали подобно змейкам с потолка, облизывая наши щеки своими маленькими, холодными язычками.
— «Ты видишь», указывая на них смеялся Бласкэс, — «мы находимся под садом; корни пытаются достигнуть снова почвы; они рвутся к ней... Не правда ли жалко их, эти бедные корни»...
— «Да, да, конечно»...
В затхлой темноте подземелья воздух казался особенно тяжел, пламя наших фонарей тускло мерцали в нем, массивные глыбы словно гнили в стенах.
Диэго радовался моему изумлению: оно льстило ему.
— «Любопытно?»
— «Да, да, замечательно! Попадись кто раз сюда пленником — ему не вырваться больше отсюда.»
— «О, без сомнения.. Только ты не видел еще самого интересного, — так сказать здешней диковинки»...
— «Ну?»
— «Да, да... Мою лабораторию... Пойдем я покажу тебе ее»...
Завизжали ключи в замысловатых замках и запорах тяжелой массивной двери... Сердце мое почему то сжалось вдруг каким то радостным предчувствием...
— «Вот это — передняя, так сказать, преддверие, чистилище», улыбнулся он. «Я устроил это чтобы быть более изолированным, чтобы быть дальше от света и людей, чтобы никто не мог случайно проникнуть сюда и помешать моей работе».
— «Так, так, понимаю»...
— «Осторожней... здесь скользко... Отсчитай восемь ступенек»...
Склеп куда мы спустились был шириною всего в шесть метров... В стене прямо против лестницы виднелась новая тяжелая дверь... Когда Бласкэс открыл ее, глазам нашим неожиданно предстала громадная комната...
— «Вот оно мое логовище»...
На полках сверкал и отсвечивал блеском металла и стекла целый арсенал орудий алхимика... Три стола загроможденные инструментами, колбами и ретортами, две табуретки, два стула, и складная парусиновая койка — составляли все убранство и обмеблировку «логовища»; куча всякого хлама, брошюр; обрывков газет, воззваний, листков и прокламаций валялись по всем углам... В полу выложенном темными гранитными плитами зияло отверстие широкой отдушины, в сводчатом потолке чернело такое же, род вытяжной трубы для возобновления воздуха...
Он обращал внимание мое и на другие достоинства этого места, на неприступность этого убежища, на мертвую тишину окружающую его и царящую в нем, на его отдаленность от города от живых людей и их пересудов и толков...
Я еле слушал его, сразу же почуяв все выгоды которые я как бы старался мысленно использовать заранее...
Сердце мое билось сильно и «нечто» громко и отчетливо выбивало во мне:
«Ты приведешь его сюда! ты приведешь его сюда»...
Я жадно вдыхал в себя этот теплый воздух подземелья... Расплывчатый образ моей мести начинал словно материализоваться в нем, принимать определенные формы, обрисовываться точными контурами.
Бласкэс все еще продолжал говорить, и объяснять, и рассказывать... Его болтовня подобно журчанию ручейка убаюкивала меня, не мешая моим думам однако...
Сказав что то он вдруг засмеялся — засмеялся и я.
Он заглядывать мне в глаза, хлопал меня по плечу своею большою тяжелою рукою и вскрикивал резко и отрывисто:
— «Ну? как? недурно? а? Вот где можно кричать... Кричать не боясь быть услышанным... Кричать до последнего своего издыхания... Послушайте-ка... О-о-о-о!» вдруг зарычал он.
Он орал и звук его голоса, заглушенный мрачным подземельем, мягкой, гармоничной мелодией отдавался в моем сердце...
— «Кричи сколько влезет — никто не придет!.. Недурна выдумка этих монахов и сюзеренов ютившихся здесь до нас... Здесь, именно здесь, они мучили, здесь они издевались вдосталь над пролетариатом человечества, страдающего в оковах и цепях своего рабства»...
— „Да да... издевались“, машинально повторил я...
— „Но пробил час!“ вдохновенно и торжественно произнес он. „Темницы былой и свергнутой тирании стали сегодня мирными прибежищими и приютами где зреют и назревают социальные реванши.
Смотри: зерна хранятся и покоятся в самой утробе земли... Разве это не знаменательный символ“?
И правым движением он протянул свою руку по направлению к металлическим оболочкам предназначенным стать когда нибудь бомбами... Я как бы фактически осязал их своими взглядами, я мысленно ласкал их и уста мои беззвучно произносили слова благодарности судьбе приведшей меня сюда.
— „Ты напоминаешь мне теперь видом своим человека ласкающего лошадь перед тем как пустить ее вскачь“.
— „Да, да... вскачь“, снова машинально повторил я.
— „Повидимому, брат, тебе все это здорово нравится и по душе“, рассмеялся он...
— „О, да... Я чувствую даже непреодолимое желание...“
— „Чего?“
— „Тебя обнять...“
И в то время как я сжимал его судорожно в своих объятиях, мне казалось что я ввожусь объятьями этими во владение и его замком, и его подвалами, склепами и пещерами...
Внезапно родившаяся мысль выплывала мало по малу из сферы утопических мечтаний и определялась все более и более положительно, по мере того как глаз мой открывая и в окружавшей меня обстановке все новые и новые подробности...
Мое нервное, лихорадочное состояние было таково в эти минуты, что я не имел возможности даже удержаться от того чтобы не задать ему вопроса, вопроса которого до сих пор я всегда избегал.
— „Известен ли ему этот уголок? Я говорю про товарища... в Барселоне... которого я спас...
— „Кому, Эмилю?“
— „Право не знаю как его зовут даже“
— „Эмиль, по прозвищу — Шутник. О, да! ему хорошо знакома моя лаборатория... Мы проводили с ним здесь целые дни, целые сутки, изготовляя материал и начиняя бомбы... Даже та... барселонская бомба, о которой ты говорил, была изготовлена здесь... Да, да, я помню отлично; именно — здесь“, топнул он ногою об пол.
— „Вы... делали ее вместе?“
— „Нельзя сказать чтобы вместе... Начинял ее — я, эти руки, эти пальцы которые ты видишь... Он — добрый малый, хороший товарищ, хороший партийный работник, но в химии абсолютный профан: он ровно ничего в ней не смыслит...“
И он улыбаясь, щуря свои карие глаза, протягивал ко мне свои руки, словно давая возможность досыта полюбоваться ими...
Я с содроганием смотрел на эти ладони, на эти пальцы создавшие грозное, безжалостное орудие смерти, унесшей как в урагане жизнь Кармен и Хуаниты.
И в безмолвии подземелья, неслышно но громко, месть моя произнесла еще один смертный приговор...
Невольно поднял я свои глаза на него, этого сообщника преступления, признанием своим осудившего себя на смерть... Не прочел ли он чего в них? Улыбка вдруг сразу сползла с его лица, и он отступил на шаг от меня...
Э—э! Неужели опять сила воли покидает меня? Неужели опять запугаю я без толку дичь на которую охочусь?..
О, ни за что!...
Я бросился смеясь на койку и задрыгал ногами...
— „Ну, и заведеньице“, смеялся я... „А что курить то здесь можно?“
— „Что за вопрос... И курить и пить и... все что угодно! Здесь клуб страдающего человечества... Кстати промочим-ка горло...“
И как бы для того чтобы доказать что в логовище у него нет ни в чем недостатка, он вытащил откуда то бутылку, кувшин с водою, два стакана и через несколько минут мы наслаждались уже джином.
— „Ну что дружище? каково? удобно, а? что ты на это скажешь?“ ронял он.
Но я ничего не говорил, я молчал...
Покоясь на спине я курил и, пока неутомимый Бласкэс пел гимны совершенству химии, я задумчиво следил за вьющимся кольцами табачным дымом моей папиросы...
Мысленно старался я проникнуть в будущее и сорвать хотя бы край покрывавшей его завесы.
Вот уже три недели как жил я в Героне и должен признаться что мне пришлось бы здесь порядком поскучать в обществе этого ничтожества Бласкэса, еслибы я не имел задачею тщательно „обделать“ его; постепенно, не торопясь и не подавая никогда виду что это меня почему либо особенно интересует, я узнавал от него положительно все что мне было нужно; он стал мне известен так же хорошо как мои пять пальцев; я узнал его постоянное местопребывание, его привычки, его характер.