На счастье — фиакр... Открываю дверцы и показывая кучеру жетон агента, говорю ему, еле сдерживая свое волнение: „Через пять минут, не больше, вы доставите меня сюда обратно“.
Даю адрес и мы катим...
Итак, вот она, эта так внезапно явившаяся мечта — уже осуществленной! Я рядом с ним, мы вместе, и я держу его, наконец. Он мой! Он принадлежит мне! Он принадлежит им. Он не ускользнет теперь от нас! Его не отымут у нас! Он умрет, но как длительна будет моя месть, и какою ужасною должна быть для него эта смерть!
Я смотрю ему прямо в глаза и лицо мое верно выражает дикую радость.
— „Ну что, вы все еще сомневаетесь, все еще не верите мне?“
— «Ты — брат?»
Я и забыл совершенно о том, что они между собою говорят друг-другу ты, а не вы.
— «Каких же еще доказательств нужно тебе, чтобы считать меня таковым? Подумай только о том, чем рискую я, спасая тебя оттуда и пряча у себя... Я — полицейский... Каждый зарабатывает себе свой кусок хлеба как может; это не мешает каждому оставаться при своих убеждениях и взглядах. Ты видел сам какова моя служба и как служу я правительству... Отдай шарф; он мне будет нужен еще..»
Улыбка скользит по его губам и он, отдавая мне шарф, вопрошает с довольством;
— «Ну, как? Хорошую кашу заварил я?»
Он произносит слова с иностранным акцентом; я счел бы его французом, если бы он был более экспансивен.
— «Я ничего не мог увидеть оттуда сверху... Что с королем?»
— «Осечка! Здрав и невредим... Но много убитых, много раненых...»
— „Тем хуже для них... Они то мне нисколько не нужны и меня не интересуют...“
— „О, замолчи... Не повторяй своих слов...“
— „Почему? Неужели я не вправе высказать свое мнение, неужели я не вправе сказать, что мне чихать на всю эту бойню... Ты, кажешься мне, однако, чем то недоволен?“
— «Я?.. Да, пожалуй... Мне досадно, что король... понимаешь... что королю удалося избегнуть твоей закуски...»
— «И это смущает тебя, да?Не горюй... В следующий раз будет удачней...»
— «Ладно... Обсудим как нужно поступить нам теперь... Времени мало... Нужно прийти к какому-либо решению... Я думаю лучше всего будет, если мы сделаем так: я привезу тебя ко мне, запру в свою комнату и вернусь обратно туда... Ты же будешь ждать моего возвращения... Идет?»
— «Ты запрешь меня?»
— «Конечно, я принужден запереть, ибо в мое отсутствие помещение мое всегда заперто... Поэтому сделать именно так необходимо, чтобы не навлечь случайно чьего-либо внимания... Полагаю, что ты можешь кажется мне доверять?»
— «Назови имена наших братьев...»
Я не ожидал подвергнуться какому бы то ни было допросу... Колеблясь, называю я нескольких известных анархистов и пока я морщу себе лоб в поисках имен, ускользающих из моей памяти, я чувствую, что он замечает мою неуверенность, мое смущение... Пытливым взглядом впивается он в мои глаза, словно стараясь проникнуть в самую их глубину, туда, где таятся мысли, туда, где хранятся тайны... Роли наши вдруг сразу меняются. Теперь он уже полицейский, ищейка, а не я... Теперь он уже следит, наблюдает за мною.. Моя уверенность начинает пропадать, я начинаю сомневаться в себе и своих силах, а человек, который во время борьбы вдруг начинает сомневаться в себе, без всякого сомнения, не сможет выйти победителем из нее... Приходилось ли вам когда драться на дуэли? Победителем всегда тот, кто не только страстно желает быть таковым, но который даже и не сомневается в том, что он именно им будет... Двадцать секунд, десять секунд, две секунды смущения, ослабления воли достаточны, чтобы исход борьбы сделать сомнительным... Они явились ко мне незванные, эти проклятые мгновенья смущения — и они чуть было не погубили все... Как буйным порывом вихря оказалися сметенными вдруг все мои труды, все мои ухищрения, все доказательства моей преданности,—все... Все рушилось вследствие мгновения моего колебания, которое пробудило его сомнения... Его рука тянется к карману за револьвером.. Я делаю вид, что не замечаю его движения.
— „Скажи“, — произносит он, — «каким образом ты нашел меня?»
Я делаю над собою неимоверное усилие, овладеваю снова собою и перехожу опять в наступление...
Я смотрю ему прямо в глаза и отчеканиваю:
— „С сегодняшнего утра — все мне было известно.“
Мне так нужно, так страстно хочется, чтобы он поверил этим словам, — что он им верит.
И тотчас же, чтобы не испортить их впечатления, чтобы не отвлечь его внимание на что либо другое, я продолжаю:
— „Как часто мечтал я о таком покушении... Какая мощь... Но я, жалкий мечтатель-теоретик умел только создавать проекты, ты же сумел на деле, практически, выполнить один из них... Не твоя вина, конечно, что он не удался...“
Улыбка скользит по его губам... Он снова мой. Все, что угодно можно сделать из этих людей, льстя только их самолюбию, — все, что угодно! Льстите умело им и, по вашему желанию, из кровожадных палачей вы превратите их в нежных ягнят, или из нежных ягнят в кровожадных палачей... Умейте льстить...
— «Да, да, дружище», — продолжаю я, усмехаясь, — «не всякий сможет на это решиться... Тут нужна храбрость, безумная храбрость, решительность, отвага и все это в таком количестве, каким все прочие не обладают... Ловко задумано, — ловко и выполнено...»
Он скромно пожимает свои губы... Чтобы сделать небрежный жест рукою, он выпускает револьвер, который сжимал, повидимому, до этой минуты в кармане.
Польстим же еще, польстим еще его чванливость.
— «Ловко, что и говорить... Только, видишь ли, во всем этом есть нечто, что я плохо понимаю... т. е. не то, что не понимаю, а просто не могу себе точно уяснить, — что была за причина, что ты так медлил покинуть этот дом? Откровенно сказать тебе, — я не надеялся тебя еще встретить потом там...»
— «Дело в том... Когда я захлопнул ставню... Впрочем нужно сказать тебе, что я просто умирал от жажды... Тогда...»
Следует целая история, — длинная, запутанная, которую я еле слушаю... Он врет и довольно неуклюже. В действительности он просто струсил, но не хочет в этом сознаться и потому и старается придумать какие либо приличные объяснения и оправдания... Пока он ищет эти лазейки, он забывает остерегаться: тревога промчалась! Я засыпаю его вопросами, — он защищается, горячится... Видя мою улыбку, он тревожится даже, на этот раз не за себя уже лично, а за то, чтобы ничто не могло поколебать его достоинства, ничто не могло бы столкнуть его с пьедестала, на который я втащил его. своими похвалами.
— «Чему ты смеешься?»
— «Так... Не совсем складно, что то... Ставня... Жажда... Мне кажется... Впрочем не стоит говорить...»
— «Нет, нет... Скажи... Что тебе кажется?»
— «Мне кажется, что у тебя, когда ты бросил ее, просто душа в пятки удрала от страха...»
— «У меня?»
— «Чего ты стесняешься... Я смотрю здраво на вещи...»
Он краснеет... От стыда или от гнева? Он совсем забывает о необходимости заботиться о своей безопасности; все его я, все усилия его концентрируются на том, чтобы выдержать роль, «соблюсти фигуру», чтобы доказать, что страху он недоступен... Толкуй! Ты, просто, боялся, ты просто, вследствие трусости не осмелился выползть оттуда... Толкуй! Ты не выходил боясь моей мести... Да, да, ты знал, ты должен был чувствовать, что явится мститель... Они там, они ждут меня, истекшие кровью... Так ты не боишься? Тебе неизвестно чувство страха? Постой дружище, постой, тебе придется скоро познать его...»
Но вот мы и доехали...
— «Здесь!.. Не торопитесь... Я выйду первым и распахну дверь... Постарайся проскользнуть в нее побыстрее и незаметней...»
Я выскакиваю из каретки, открываю дверь и, оглянувшись по сторонам, подаю ему знак кивком головы.
— «Так... Живо... Два этажа...»
Захлопываю дверь и нагоняю его... Наконец то!.. Он у меня, в моем помещении, в моей комнате... Я готов крикнуть громко от радости, но голос мой звучит нежно и кротко...
— «Ну, старина, располагайся... Я покидаю тебя, — ты понимаешь, мне нужно вернуться и быть там... Помни, что ты «у себя»: кури, читай, валяйся, но не показывайся в окнах... Вечерком мы оба взвесим все дельце и обмозгуем дальнейшее...»
— «Ты думаешь меня запереть?»
— «Всенепременно... Вопервых, как я уже сказал тебе, такова моя привычка и не следует поэтому навлекать внимание соседей, нарушая ее... а во-вторых...»
Говорю я довольно долго и, повидимому, довольно убедительно. Оп пожимает плечами, медленно прохаживаясь по комнате, подходит к камину и берет вдруг в руки стоящую на нем фотографическую карточку, изображающую Хуаниту и Кармен.
— «О, нет! Никогда!»
Я бросаюсь к нему и грубым, резким движением вырываю из рук его оправленную в изящную кожаную рамку карточку... Он делает шаг назад, и вот мы снова стоим лицом к лицу, словно готовясь схватиться... Вероятно я бледен, страшно бледен... Я чувствую это... Мне во второй раз уже сегодня удается опять укротить, побороть себя...
— «Прости меня, но... Я очень ревнив...»
— «Однако... Не нужно быть грубым при этом... А все-таки, могу сказать, что она прехорошенькая...»
— «Замолчи... Ты не можешь даже понять, что... Они мертвы, понимаешь... Их больше нет, они не существуют.. Я объясню это тебе потом, когда вернуся... Это длинный рассказ, но я уверен, что он заинтересует тебя...»
— «Посмотрим», — небрежно роняет он.
И я, чтобы не оставить их одних в этой комнате, с глазу на глаз с их убийцей, прячу карточку себе на грудь... Я унесу их, а вечером мы вернемся домой все втроем...
— «Итак, до вечера...»
— «Ты все еще не покидаешь мысли меня запереть снаружи?->
— «Если это тебе так неприятно, могу этого не делать... Вот ключ, я оставлю его, но умоляю тебя, не будь безрассуден, не лезь на верную гибель и не выходи отсюда, где ты в полной безопасности... До свиданья... До вечера...»
Оставленный мною ключ рассеивает повидимому его последние сомнения: ему неизвестно, конечно, что дверь моя снабжена еще секретным запором... Прежде, чем он заметил бы это, я уже выскакиваю на площадку и запираю его в западню.
Я возвращаюсь к ним, чтобы проститься с ними и над трупами их произнести обет мести...
Перо голубое, перо цвета майского неба, найду ли я тебя теперь?..
Я сокращу рассказ об этих ужасных, проведенных с ними в последний раз часов... Мне удалось найти голову Кармен... не всю, только часть ее, которую я узнал по серьгам.. Своими руками я опустил останки матери и дочери в доставленные туда на место гробы...
Спускалася уже ночь, тихая летняя ночь когда я мог вернуться к себе... Голубое перо, было со мною...
Отпираю оба замка, вхожу: все тихо... Откуда то рвется волна свежего воздуха... Бросаюся в комнаты — открытое настежь окно...
— «Удрал»!..
С подоконника свисают до земли разорванные на полосы и связанные вместе простыни.
— «Удрал!»
Через решетку садика соседнего дома он достиг переулка и скрылся, исчез, испарился в безвестной ночи...
О, мое бешенство! о, моя глупость!
Я сам виноват: я сознаю свои ошибки благодаря которым месть ускользает теперь из моих рук...
Но нет... Не унывай! Не падай духом Харгвина! Я еще могу исправить все, могу искупить свои ошибки, какой бы ценою это ни было. Я снова найду его!..
— «Клянусь дорогие мои что я возвращу его вам!»
Перед их портретом произношу я торжественную клятву...
Я становлюся на колени и из глубины моего сердца прошу их прощения, умоляя их предстательствовать за меня перед небом, перед Пречистою Девою и перед святыми, чтобы они пришли мне на помощь и помогли бы мне найти их палача...
— «Аминь»...
Я осеняю себя крестным знамением и подымаюсь с колен... Я — спокоен...
Втаскиваю в комнату связанные простыни... Не нужно чтобы кто либо из соседей мог их увидеть...
В окно смотрит голубая ночь... Тихо мерцают на небе звезды... Где нибудь там с ними теперь и мои дорогие умершие... Взор мой устремлен в необъятную ночь; я словно ищу чего в ней, жду от нее ответа. Может быть они смотрят теперь на меня...
— «Помогите мне! помогите мне дорогие»...
Я подкатываю к окну кресло и глядя на звезды, глядя может быть на них, начинаю комбинировать задуманную мною охоту на человека...
План которому нужно следовать постепенно выясняется, постепенно выплывает из глубины ночи, постепенно обрисовывается все более и более отчетливыми контурами.
Небо и они повидимому помогают мне...
— «Он убежал вследствие недоверия — я покорю теперь его верою; своими поступками я вызвал его подозрения,— я совершу другие которые должны будут рассеять все его сомнения; я ложно уверил его что я «их» — я буду им в действительности и «свои» направят меня к тому кого я ищу».
Вот каким образом я стал анархистом.
На следующий же день я принялся за дело...
Несколько, как бы случайно вырвавшихся у меня фраз, произнесенных перед сослуживцами, были, конечно, по весьма распространенной в нашей среде системе доносов, донесены кому следует.
Меня «потревожили».
Найденные у меня брошюры, неоправдываемые ничем частые отлучки, неудачные alibi даваемые мною и вымышленность которых обнаруживалась сразу и без труда — все это взятое вместе я очень скором времени скомпрометировало меня окончательно...
Мне отказали...
Но вы конечно поймете что мне этого было мало...
Я забил тревогу, начал разыгрывать обиженного, начал протестовать, пересыпая протесты свои резкими фразами о свободе совести, свободе взглядов и убеждений... Когда это не помогло я начал угрожать разоблачениями из закулисной жизни охранной полиции, затем... Затем я произнес наконец со сцены одного кафэ-концерта, во время антракта, такую речь, что был тотчас же арестован... Прекрасно...