Никто не подумал о ней, никому не бросилась она в глаза...

Одни мчались к домам, к другим, „невинным“, домам, другие, охваченные всеобщею паникою и растерянностью, бестолково суетились на месте, третьи просто кричали, испуская дикие безумные стоны и звуки...

Никто не следовал за мною... Никто...

Добыча — мне одному!..

Где-ж он?

На тротуаре? перед дверью? в толпе?

Нет, нет... Никто из всех этих людей не он... Я сразу узнал бы его...

Но может быть он успел уже выбежать? Увидим!

Подымаясь по лестнице я уже составляю себе известный план действий; уверяю вас — он недурен...

Мысли быстро несутся одна за другою, создавая нечто прекрасное и целое...

Прежде всего сделать это... Да, да, так!.. Затем тотчас же перейти тому... Так... прекрасно! Затем... Как поступить тут? что предпринять? какому следовать пути?.. Без сомнения этому... Так, так... Он верен, он правилен... Я держу нить и клубок будет распутан... Он в моих руках, если он там еще конечно...

Когда я схвачу тебя, когда ты будешь действительно, фактически в моих руках, ты станешь единственною моею драгоценностью; я не отдам тебя тогда, хотя бы мне предложили в обмен за тебя все сокровища схороненные на дне бухты Виго...

Вперед, вперед!..

Первый этаж... Нет, нет, выше, выше...

По мере того как я подымаюсь уверенность моя в том что я не ошибся во мне возрастает...

Я знаю, я чувствую что он еще там. Как объяснить это? нюхом сыщика, что ли? Нет это нечто большее; невидимый, телепатический ток возник и крепнет между мною и им...

Он чувствует что я иду, — я чувствую что он еще там...

Не разум, не логика указывают мне верный истинный путь — напряженная до нельзя нервная система моя стремится к нему, как разнородные полюсы стремятся соединиться друг с другом.

Второй этаж... Наконец то!

Он — здесь...

На площадке две двери — направо, налево... Вот эта значит.

Звонить? вбежать? О, ни за что!.. Я постараюсь убить, подавить в себе эту бешенную ярость дикого быка, это страстное желание выломать дверь...

Я как бы раздваиваюсь в самом себе... Разумное я стережет, наблюдает и следит за бешенным зверем; оно тихо нашептывает ему:

— Эй не глупи и держися спокойней... Он будет наш и добыча не ускользнет от нас... Она будет в наших руках, в нашем полном распоряжении на долгие часы, на долгие дни... Мы сможем долго томить, мучить его... Долго и много... Эй, не глупи... Осиль себя, оторвись от двери...

Но плотно прижавшись ухом к ней я весь — слух и внимание... Эта хрупкая дощатая преграда искушает меня и я еле удерживаю в себе зверя готового броситься на нее и все разметать и разрушить на своем пути...

И снова мне слышится тревожный шепот... „Куда?? к чему? а если ты ошибся? а если твои расчеты оказались неверны? а если вместо одного их там несколько, тогда что?.. Один против десятерых — не так ли? Да стоит ли подвергаться случайностям схватки и перестрелки? кому может быть известен заранее исход ее? разве не возможен случай что шальная пуля твоя положит на месте или ранит другого кого а не его? В лучшем случае ты только убьешь его, сразу, на месте. Этого ли разве хочешь и добиваешься ты??“

И медленно, жадно лаская дверь голодными взглядами, отодвигаюсь я от нее, и тихо, бесшумно, пятясь задом, начинаю подыматься в следующий этаж чтобы укрыться за поворотом лестницы...

С напряженными, натянутыми как струны нервами прислушиваюсь я к глухому шуму голосов и движений, отличая те которые доносятся с улицы, с низу, от чуть уловимого шороха ползущего из за двери...

Чуть слышны за нею робкие шаги... Осторожно подкрадывается он к ней и приникает ухом к доске, только что согретой моим горячим дыханием, прикосновением моего пылающего огнем лица...

О, как ясно вижу, как отчетливо слышу я все...

Сейчас он ее откроет... Да, да... Я чувствую что она должна сейчас распахнуться... Сию минуту... Вот...

Он открывает ее левой рукою, не той что бросила бомбу, нет, левой...

Это — он!

Теперь я уверен в этот более чем когда либо...

Но почему запоздал он так? Почему не вышел раньше из своего убежища? Почему?

Стоит ли впрочем ломать себе голову над разрешением этих вопросов... Какое это имеет значение? Не все ли равно как, что, и почему, раз это он, он сам подвигается ко мне, идет мне навстречу?..

Бейся тише бедное, разбитое сердце мое, бейся тише, чтобы не быть услышанным им...

Чуть открывается дверь... Узкая щель в которой сверкает глаз — его глаз...

Я подбодряю его... Всею силою воли своей внушаю я ему — «не бояться»...

— „Иди!.. Нет никого!.. Иди“!..

Он колеблется еще, но все же щель становится все шире и шире... Вот просовывает он в нее свою голову, смотрит, оглядывается... Никого!

Чуть слышный вздох облегчения вырывается из его груди...

Чтобы обмануть его, чтобы не дать ему возможность «почувствовать» мое присутствие, я буду стараться даже не думать о нем: — он может услышать...

Но вот правая нога его уже на площадке... Я так плотно прижимаюсь к стене что мне начинает казаться, что я сливаюсь с нею...

Он выходит...

Он вышел...

Дикий, разъяренный бешенный бык вдруг разом умирает во мне; я становлюся кошкой, хищною, ловкою, осторожною кошкой...

Он подымает голову, снова осматривается по сторонам, вниз... Никого!..

— „Иди же, иди“! опять мысленно посылаю я ему.

Он медленно, бесшумно запирает за собою дверь, переходит площадку и начинает спускаться, правою рукою держася за перила...

О! я вижу ее... Я вижу эту руку бросившую проклятую бомбу...

Я нагибаюсь над пролетом чтобы лучше увидеть и разглядеть его...

Вот она прямо подо мною, в двух метрах, эта голова в которой зародилась и созрела мысль разбившая мою жизнь...

Одним взглядом окидываю и охватывая я его всего, с ног до головы...

Шляпа, пиджак, брюки, ботинки — ничто не ускользает от этого взгляда..

Из под полей фетровой шляпы торчит кончик острого носа и часть бороды...

Я знаю теперь его, знаю всего и мог бы узнать его и отличить между ста тысячами ему подобных, по одежде по крайней мере.

Сейчас я увижу еще его лице и... он станет моим.

Крадучись спускаюсь я за ним — он не слышит меня...

Но я настигаю его... Расстояние между нами становится все меньше и меньше... Это понятно... Он колеблется, он неуверен, а потому идет медленно, — я же опьяненный успехом еле удерживаю себя чтобы не бежать...

Сейчас я настигну его...

Он уже на нижней площадке освещенной широким окном выходящим на двор...

Пора!..

Он может теперь обернуться и увидеть меня.

Я негромко кашляю...

Он вздрагивает, поворачивает назад свою голову и я вижу наконец прямо перед собою лице этого человека, который должен быть мною убит, но не сразу, а какой нибудь медленной, мучительной, долгою, ужасною смертью...

***

Я так и знал!..

Быстрым движением опускает он руку в карман пиджака за своим револьвером...

— „Товарищ... не бойтесь... я — свой“, шепчу я ему...

Но он осторожен... Глаза его пристально устремлены на меня, рука продолжает судорожно сжимать рукоять револьвера...

— „Ведь это безумие,“ шепотом продолжаю я, подвигаясь к нему. «Выстрел — и вы погибли... Сбегутся люди — и вы взяты... Это безумие... Не волнуйтесь... Побольше хладнокровия и вас можно будет еще спасти... Верьте мне и не бойтесь... Клянусь головою моего ребенка что я приложу все свои силы чтобы вывести вас отсюда...“

Никогда в жизни еще не приходилось мне произносить клятвы искреннее этой...

Но он колебался, его все еще тревожили сомнения...

Словно на помощь мне, в эту минуту послышались вдруг внизу под нами на площадке выходящей на улицу крики, голоса и топот людей проникавших в дом. Впереди таким образом путь был загражден, отступление же назад ему было также отрезано.

— «Не бойтесь», шепчу, я... Со мной вы пройдете... Доверьтесь мне... Не говорите ни слова... Пустите — я пойду вперед...»

Мое предложение, открывая ему снова свободный путь к верхним этажам, внушает ему повидимому ко мне доверие...

— „Следуйте за мной по пятам... Не отступайте ни на шаг... Я все объясню вам потом... Идемте...“

Целая стая агентов и полицейских в штатском и в форме подымалась вверх, надвигаясь прямо на нас, с револьверами в руках на готове...

— „Эй, вы... Внимание!“ громко крикнул я.

По интонации голоса они узнают начальника...

— „Это я, Харгвина... Мы охраняем выход и лестницу... Где же пропадали вы до сих пор?. Остолопы!.. Сколько вас всех? Шестеро? Прекрасно... Пока еще никто не спускался по лестнице, но дом внушает мне подозрения... Всего три этажа... Во втором направо незанятая жильцами квартира... Пусть трое из вас обыщут ее... Трое — на крыши и чердаки... Остальные помещения осмотрим после... Ну, живо!.. Мы вдвоем станем у выхода... Идемте...“

Мои подчинные бросаются наверх...

Он начинает соображать в чем дело, начинает мне верить; он видит что мною очищена дорога вперед, дорога к бегству, дорога к спасению и свободе...

Я начинаю спускаться — он тотчас же следует за мною...

Оборачиваюсь и сую ему в руки свой служебный шарф.

— „Знак агента... Высуньте кончик чтобы торчал из под жилета“.

Я продолжаю идти, отчетливо слыша его шаги за собою.

На улице, у самого порога — два агента.

— „А, это вы?“ вскрикиваю я. „Дельно!.. Мне как раз нужны два молодца, чтобы обыскать квартиры первого этажа... Обыск делать половчей, поаккуратнее, не прибегая к насилию, не пугая напрасно... Одним словом,для такой работы нужны не кто нибудь, а именно два молодца... Вы и вы! Я с этим буду охранять выход. Ну с Богом...“

Гордые оказанным им мною доверием, они устремляются к лестнице... Я снова с ним один. Прижимая его плечом к косяку выходных дверей, я произношу, не глядя на него:

— „Слушайте меля и отвечайте без лжи на мои вопросы... Я вывел вас из дому, я выведу вас и из цепи, окружившей уже, вероятно, весь этот квартал... Но это не все... Главное теперь — пристанище, приют... Есть он у вас?“

— „Нет!“

— «Я так и думал... Иностранец?»

— «Да.»

— «Имеете здесь друзей?»

— «Нет...»

— «Ложь!.. Вы видимо все еще опасаетесь меня, хотя я вас и спас... Впрочем, это с одной стороны хорошо; я сам ярый сторонник крайней конспиративности и ваш образ действий одобряю. Сегодня я вас спрячу у себя... Можете быть спокойны — у меня вас не будут искать... Уедете завтра или этой же ночью, как вам будет угодно... Следуйте за мной по пятам... Не трусите, а?»

— «Я ничего не боюсь», — глухо отчеканивает он.

Безумный гнев снова охватывает меня при этих словах. — «Не боишься?!» — хочется мне громко крикнуть,- «не боишься?! Так я научу тебя бояться, я научу тебя страху и ужасу, палач моей жизни!»

Чтобы он не расслышал, не разглядел этих слов в блеске моих глаз, я отворачиваю совсем от него свое лицо и взгляд мой падает на груду разбросанных посреди улицы обломков и трупов. Голубое перо все еще выделяется между ними, указывая на место, где лежат Кармен и Хуанита...

— „Дорогие мои“, — кричит им мое сердце, „подождите меня, я сейчас же вернусь к вам... Вы видите, я работаю ведь для вас...“

Я закрываю глаза, чтобы хоть на минуту погрузить себя в ночь... Ночь раздражает до безумия невропатов, но она же успокаивает разумных... В сумерках души моей, я снова мало-по-малу овладеваю собою, становлюсь господином своих действий и движений, собираю все свои силы — оружие, прокаленное огнем любви и страдания. Как никогда, уверен я теперь в себе и в своей конечной победе. Я —  снова прежний, я — снова разумный, логичный, спокойный...

Подзываю двух агентов.

— „Вы замените нас на этом посту... Мы идем дальше... До новых распоряжений никого не выпускать из этого дома на улицу... Идемте...“

Спускаюсь с тротуара на мостовую, — он следует за мною. Бросаю на него быстрый взгляд... Идет он бодрым шагом с высоко поднятой головою, но лицо его бледно, и лишь одна эта бледность выдает его волнение; он не глядит на разбросанные вокруг него его жертвы — он словно не видит их; взгляд его блуждает поверх голов и скользит по рядам солдат, тесной цепью окружающим место. Он теперь как бы в сетке; мне стоит лишь подать знак, сделать движение рукою — и он будет тотчас же схвачен... Но я не сделаю, конечно, этой глупости., я выведу его и отсюда. Думаю, что после этого у него кажется не сможет быть больше оснований не доверять мне вполне?“

— „Высуньте больше конец шарфа... на один сантиметр... так... Теперь самая опасная минута... Внимание...“

Смело направляюсь к группе муниципальных офицеров., он, конечно, за мною... Проходя, кланяюсь им, он следует моему примеру... Нам отвечают... Обмен любезностей между полицейскими и преступником, которого они в данную минуту ищут... Я бы охотно посмеялся над этим, если бы не был слишком разбит и расстроен... Удастся ли план мой? Не явится ли неожиданно какое-либо препятствие? А оно возможно и тогда провал обеспечен. Стоит только кому нибудь одному обратить на него внимание, задать ему какой нибудь вопрос, удивиться при виде агента, которого до сих пор еще нигде не встречал и... Что тогда? Его у меня отнимают, его у меня берут, и он ускользает от моей мести. Я боюсь и трушу в течение этих долгих минут столько же, сколько и он сам, если даже не больше.

Мы врезываемся прямо в ряды войск. Унтеру я бросаю пароль, беру врага своего за плечо и проталкиваю перед собою через цепь; пока унтер еще размышляет, мы уже вне ее.