„Милосердие, человеколюбие, сострадание, прощение“... Слова, слова! как легко играть ими... Ими переполнены все четыре евангелия но... Спаситель ведь, насколько мне помнится, считается Богом, я же — только человек, не более. Есть вещи которые никогда не прощаются и нельзя их простить именно потому что чувствуешь и знаешь себя человеком. Если и будешь говорить на исповеди что „все прощено“ и „все забыто“, если и удастся самому поверить этому в короткие мгновенья когда произносишь „mea culpa, mea culpa“ или когда подходишь к святому причастию — стоит только снова вернуться к жизни, окунуться с головою в ее волны и к черту все обещания данные Богу. Нет сил простить когда мысль возвратится к обиде будоражащей кровь; нет клятвы которая сумела бы осилить, перекричать голос крови требующей мести.
Что касается клятв, на моей совести была лишь одна: отомстить за смерть двух милых, дорогих мне существ!
Страстное желание достигнут успешно намеченной цели и, постоянные думы о ней, не давали ни на мгновения возможности забыть кровавый ужас преступления.
Месть — на родине моей — блюдо которое не нужно подогревать и, которое всегда остается горячим; слишком много солнца, огня в наших жилах чтобы сердце способно было охладевать до агонии смерти, разумеется.
Даже теперь еще, когда месть уже совершена, у меня, переживающего в воспоминаниях отдельные моменты этого кошмарного прошлого — вся кровь бросается в голову и сердце начинает биться часто и громко, как рвущаяся на волю, посаженная в клетку дикая, вольная птица.
Я не известен вам, да и никому почти не известен... Что можете знать вы обо мне? Право немного... Что зовут меня Энрико Харгвина, что служил я агентом охранного корпуса в Барселоне откуда и был уволен после дела, возникшего вследствие подозрений в сношениях моих с анархистами, сношениях, несколько иного характера чем те которые могли бы существовать между нами по роду моей службы. Вот и все!
Года четыре тому назад под громкими, кричащими заглавиями „Жандарм-революционер“, «Агент охранного корпуса замешанный в заговоре анархистов» — вам может быть приходилось читать то что может считаться моей „историей“.
Имя мое печаталось громадными буквами и втечение некоторого, правда, довольно короткого, времени я был героем дня.
Может быть у вас даже осталось в памяти и продолжение этой истории. Вследствие отсутствия улик и доказательств я в конце концов был выпущен на свободу, само собою разумеется лишившись места и оставленный в сильнейшем подозрении.
Пожалуй, больше этого вам обо мне ничего не может быть известно...
Сегодня я могу, сегодня я уже в состоянии сказать всю правду; вы увидите как далека она от той которой были переполнены в то время газеты.
Я служил в охранной полиции — это так; я был уже чиновником особых поручений и на поприще этом мне предстояло даже отличное будущее. Непосредственное начальство мое склонно было видеть во мне выдающиеся качества и достоинства и всякий раз когда возникало сложное дело требовавшее при расследовании крайней осмотрительности, изобретательности и решимости — его поручали мне. Короче говоря я считался одним из лучших и способнейших „следопытов“.
Дон Алехо Салас, бывший тогда главным начальником тайной и охранной полиции, два раза вызывал меня к себе в Мадрид чтобы узнать мое мнение, вернее услышать совет и указание как поступить в том или ином запутанном случае. Честь эта, отличие, признаюсь, выпадает на долю не всякого агента. Я гордился этим, хотя и не нуждался в лести и похвалах чтобы ревностно относиться к своей службе. Я любил свое ремесло, любил страстно, инстинктивно, как охотничья собака любит охоту, как бы и явившись на свет лишь ради нее. Можно себе представить поэтому всеобщее изумление в тот прекрасный день когда, из моих речей и разговоров, начали обнаруживаться взгляды и убеждения, диаметрально противоположные тем которые свойственны доброму полицейскому и которых я в действительности не имел и не придерживался.
Случай, как видите, довольно редкий и замысловатый.
И сослуживцы мои, и начальство, и следователь ломали себе голову, силясь разрешить эту загадку и, признаюсь, мне доставляло отчасти удовольствие видеть их стукающихся лбами в потемках. Я от души бы даже смеялся тогда над их бесплодными попытками добраться до истины, если-бы я вообще был способен смеяться в то время.
Но разве идет на ум смех и разве можно смеяться, когда сердце болит и рвется на части...
Для того чтобы распутать этот гордиев узел, для того чтобы разобраться во всем этом и понять, нужно было бы прибегнуть просто к старому и почти всегда верному способу: искать женщину...
К счастью моему они об этом не подумали.
Она — была...
Я не буду рассказывать вам свой роман — «он не имеет прямого отношения к делу»; скажу вам лишь вкратце и, полагаю, что сказанное будет достаточно чтобы вам самим догадаться об остальном, что синьорита Кармен происходила из очень хорошей семьи социальное положение которой, само собою разумеется, было неизмеримо выше моего.
Ради меня она бросила ее и сошлась со мною; семья же, честолюбивая и жестокая, не простила „обиды“ ей, ни тогда, ни потом, когда у нее родился ребенок.
Хуанита и Кармен — были моею вселенною. Я не могу сказать что любил их больше всех и всего на свете уже потому что кроме них я не любил в жизни никого и ничего.
Я был так одинок до того, без родных, без друзей, что скромный очаг который удалось сложить мне для них и себя с такими трудами и такою любовью, этот таинственный и дорогой очаг, был одновременно и моею религиею, и моею родиною, и божеством, и людьми, и всем смыслом жизни и существования.
Счастливые, светлые дни, как быстро вы миновали!..
Я жил мечтая о том как удастся мне достигнуть наконец по службе такого положения, которое позволило бы мне обвенчаться с Кармен и, с гордо поднятою головой вернуть ее с дочерью в те ряды, которые ей пришлось покинуть ради меня. Пока что нам приходилось таить от всех свое счастье; род и характер службы моей обязывал меня к величайшей замкнутости и осторожности, — на неосвященное же законом и церковью „сожительство“ кого либо из своих подчиненных начальство наше всегда смотрело несколько косо. Во всяком случае мне, «чающему движения воды» пришлось бы долго и долго оставаться лишь в положении чающего, если бы всплыл случайно наружу этот „скандал“.
Испытанию нашему к тому же приходил скоро конец: еще три месяца ожидания и я должен был бы занять ответственное, самостоятельное место в провинции, место которое дало бы мне возможность выполнить то к чему я так страстно, и так долго стремился. Хуаните было в ту пору уже шесть лет.
И тогда то все, положительно все, вдруг сразу и невозвратно рушилось...
Вам конечно хорошо памятен этот ужасный день пережитый Барселоной когда тридцать четыре человека пали жертвою злодейского покушения, были убиты бомбой, брошенною анархистом при проезде короля.
Тридцать четыре — такова официально зарегистрованная цифра, ибо официальные таблицы считают жертвами лишь тех чьи бездыханные, исковерканные, истекающие кровью тела остаются на месте; на тех же чьи только сердца от горя и страдания сочатся и истекают кровью, на тех не обращают внимания и жертвами их не считают. Все те что рыдают, все те что в безысходном отчаянии и горе бредут как тени за гробами с дорогими останками, все эти разбитые но не добитые жизни — все это повидимому малые величины, которые не заслуживают чести попасть в список жертв.
Тридцать четыре!
Ибо вы помните верно что несколько трупов не только не были вытребованы родными, но и не могли быть даже никем признаны и удостоверены; в числе таковых был труп маленькой, с вырванными внутренностями, девочки, крепко вцепившейся в юбку женщины с оторванною головой.
Нет, нет! вас я никогда не забуду!
Вечно вы перед моими глазами так как видел я вас тогда, рядом, в крови, одна около другой, бесконечно жалкие и великие в грозном ужасе смерти.
Уродливая, алая требуха павшей лошади обвилась ожерельем вокруг шеи и спадала на плечи моего бедного ребенка.
Малютка желала видеть проезд роскошных колясок, короля и его блестящую свиту, всю «кавалькаду» как мило лепетала она, и я, слышите ли, я я сам привел их сюда и поставил в первые ряды, в лучшее место, где королевский поезд по случаю поворота улицы должен был несколько замедлиться.
Я сам, я сам!
Боже, как глуп, как недальновиден и непредусмотрителен становится человек в период когда он любит!
С поста занимаемого мною я мог наблюдать и следить за ними таким образом, чтобы наблюдения мои не были бы замечены кем либо со стороны.
Хуанита весело била в ладоши, Кармен счастливо и любовно улыбалася ей и мне, я же издалека восхищался ими, лаская их обеих своими взглядами.
На пышных, черных как смоль, волосах Кармен красовалася шляпка с пером цвета майского неба и, светлое голубое перо это, часто помогало мне ориентироваться и сразу находить их обеих когда толпа, живая и шумная заслоняла их от меня на несколько мгновений.
Но вот прозвучала вдруг трель сигнального рожка и показалися лошади королевского поезда.
Хуанита подпрыгивала на месте, от восхищения всплескивая своими ручонками, Кармен же склоняся к ней, ласково удерживала ее порывы.
Таким именно было последнее видение, последняя картина запечатлевшаяся в моей памяти, оставшаяся в моих воспоминаниях о них как о живых...
Внезапный гул... страшный удар... облако дыма и... все вдруг исчезло...
Меня словно бросило вперед и я устремился туда, в этот ужас, в эту тьму, в эту смерть...
Сразу, я понял все!
Сознание мое словно озарилося внезапно вспышкою яркого света и малейшие искры надежды потускнели и рассеялись в нем.
Несмотря на это я все же продолжал бежать и бежал до тех пор пока не нашел наконец в дыму, в пыли, среди груды бесформенных и исковерканных тел, вещей и предметов, — мое светло голубое перо.
И когда я увидел их так, на окровавленной земле, одну рядом с другой, так близко и вместе с тем так далеко от меня — словно новая, вторая бомба разорвалась во мне и я умер, став мертвецом на целую жизнь.
Король в опасности, прямые мои обязанности, долг службы — как все это мало тревожило меня...
Безумие овладело мною...
Я бросился на них и зарычал как раненый смертельно зверь.
В страшной, сразу поднявшейся толчее пораженных ужасом людей — на меня конечно не обратили внимания.
Бежавший мимо префект однако заметил меня и, подумав что я подымаю раненных, крикнул мне резко: „не надо! к домам! оцепляйте дома“!
Этот призыв поставил меня на ноги: я вспомнил свой долг... Не долг службы конечно, о, нет! долг, звавший меня отомстить за смерть дорогих мне существ, долг звавший меня броситься на поиски убившего их злодея, долг звавший меня доставить его им, только им одним, и убить его в кровавом жертвоприношении им, только им! Долг мести и любви...
Тогда то.... Не знаю буду ли я хорошо понят вами... Есть, в жизни каждого почти, великие, роковые минуты и в эти то именно минуты познается действительный характер человека... Одни от удара падают духом и бессильно опускают руки, у других же напротив словно удваиваются силы и энергия: способности их и таланты достигают виртуозности гения. Когда одни видя уже все окончательно потерянным и погибшим бросают оружие, другие, когда действительно даже все уже повидимому погибло и разбито, одним мановением руки создают победу...
Я — принадлежу к числу последних...
Я не хвастаюсь и не горжусь этим, ибо это — именно своего рода безумие, мгновение озаряющее человека ясновидением... Человек на мгновенье становится сверхчеловеком.
Втечение минуты когда я подымался на ноги, быстрым взглядом брошенным вдоль бульвара я все увидел, все понял, все сообразил, все взвесил, все предусмотрел, все рассчитал, и когда я сказал себе „она брошена оттуда“ — я был убежден в верности сделанных мною выводов.
Трех этажный дом... Во втором — закрытые ставни... Помещение незанято.
Да, да, оттуда... я в этом уверен...
Истина никогда не походит на заблуждение. Она носит всегда в себе источник ослепляющего света, света которым никогда не обладают заблуждения если даже они и смахивают на истину... Это словно вспышка магния, молния среди глубокой ночи, внезапно распахнувшееся и тотчас же захлопнувшееся окно..
Возможность видеть при этой вспышке сверхчеловеческого сознания продолжается всего секунду, и в эту секунду нужно увидеть все.
И я увидел...
Да... Я мысленно видел его... одного... вероятно одного... видел даже роковой жест его: плавное движение руки бросающей бомбу...
Обезопасил ли он себе однако пути к отступлению? Успел ли он уже выйти, скрыться, исчезнуть оттуда?
Я — на расстоянии пятидесяти метров от него... Пробегаю их с такою быстротою будто на плечах моих вдруг сразу выросли крылья...
Минуты две, может быть даже три, уже были мною потеряны...
Как спускается он там по лестнице: не торопясь, спокойно или спешно, бегом?
Где встречу его я: на ступенях ли еще лестницы, или уже внизу у выходных дверей колеблющимся переступить порог и выйти на улицу?
Скорее, скорее...
Не бросив даже прощального взгляда на дорогие мне останки (Разве думает бык о стойле в минуту когда он бросается на пикадора?) несуся я к дому...
Я чувствую себя действительно в это мгновенье диким, разъяренным быком, несущимся на пролом перед собою, быком, не нуждающимся для увеличения своей ярости в бандерильях...
Но вот и дверь...