Утром вахтман принес завтрак. Он состоял из слипшейся ячменной каши, которая была холодна и по вкусу напоминала сырые опилки. Но Ильзе съела ее с удовольствием. Это был последний завтрак в ее жизни.

— Будь готова, — сказал ей надзиратель, забирая пустые миски. — Через час я за тобой приду.

Как только он ушел, Ильзе достала из-под матраса письмо с маленьким конвертом, который она смастерила этой ночью из листка бумаги.

— Клерхен, у меня к тебе будет большая просьба, — сказала она, передавая все это удивленной соседке. — Это письмо для Карла, моего любимого человека, за которого я так и не успела выйти замуж. В конверте моя цепочка, это тоже для него. Я почему-то верю, что тебя скоро выпустят. Пожалуйста, найди возможность передать это Карлу. Он в тюрьме на Принц-Альбрехт-штрассе. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Конечно, но… а почему ты не отдала его вместе с завещанием вахтману вчера вечером? — спросила Клерхен.

— Видишь ли, у меня большие сомнения, что тюремщики станут передавать письма тем, кто связан со мной. Тем более если к посланию прилагается золотая цепочка. И вообще, Карл может расценить это как провокацию и отказаться взять письмо…

— Я все поняла. Спасибо, что доверяешь мне.

«А разве у меня есть выбор?» — грустно подумала Ильзе.

Забрав письмо с конвертом, Клерхен неожиданно расплакалась. Она села на койку к Ильзе, и та крепко прижала женщину к себе, чувствуя, как содрогается ее хрупкое тело.

— Ну, хватит, — мягко успокаивала Штебе сокамерницу. — Все будет хорошо. Я сердцем чувствую, что ты скоро обретешь свободу.

— Мне… мне так будет не хватать тебя, — всхлипывая, сказала Клерхен. — С тобой я ощущала себя так уверенно! Будто у меня была надежная защита…

— Лучше расскажи мне о своей семье, — предложила Ильзе. — О маме, об отце… У тебя есть брат или сестра?

Вытерев слезы, Клерхен кивнула. Потом она начала говорить.

А спустя десять минут женщины уже смеялись, обсуждая, как брат Клерхен, удирая на велосипеде от отца своей подружки, недовольного их встречами, свалился в воду…

За пять минут до прихода вахтмана Клерхен неожиданно посерьезнела и сказала:

— Я хочу, чтобы ты шла в свой последний путь со спокойной душой, Ильзе. Вчера на допросе следователи говорили между собой. Советская армия наконец-то перешла в наступление. Огромное войско Гитлера окружено под Сталинградом. И его участь предрешена.

В коридоре раздались шаги, и Ильзе сжала руку Клерхен.

— Значит, моя работа все-таки не пропала даром… — прошептала она.

— Ильзе Штебе, на выход, — приказал вахтман.

Ильзе обняла Клерхен:

— Будь счастлива, моя дорогая подруга. И проживи за меня долгую жизнь. Поверь, я умираю совершенно спокойно. Частичку своего сердца я передаю тебе, моим друзьям и близким.

Она с трудом поднялась на ноги, и вахтман протянул ей костыль.

Третий блок тюрьмы, где была запланирована казнь, располагался во флигеле. Узкий коридор был выстлан новой дорожкой из зеленого линолеума. Возле дверей, ведущих в зал казни, стояли одиннадцать гробов, обитых черной материей. Это означало, что одиннадцать приговоренных сегодня найдут свою смерть — кто в петле, а кто на гильотине…

Ильзе ввели в зал, сняв с нее наручники. Внутри царил унылый полумрак, посреди сумрачного зала стоял громадный деревянный стол со скамьей. Вторая часть помещения была отгорожена черным занавесом, и Ильзе поняла, что, когда начнутся казни, его отодвинут. Как в театре, только вместо представления здесь будут демонстрировать, как приводят в исполнение смертные приговоры.

Вахтман забрал у нее костыль и, бросив на прощание хмурый взгляд, ушел, а рядом тут же вытянулся по струнке другой надзиратель. Стоять на одной ноге было неудобно, и Штебе прислонилась к стене, но гневный окрик охранника заставил ее отшатнуться.

— Неужели вам трудно поступиться своей инструкцией? Разве вы не можете позволить мне немного перевести дух? — только и спросила она.

— Ничего, потерпишь, — сквозь зубы выговорил тот.

— Будет тебе, Отто. Оставь девушку в покое, — внезапно раздался за спиной голос, от которого Ильзе вздрогнула. Она обернулась, не веря своим глазам, — перед ней стоял Вальтер Хабеккер, криминальный комиссар гестапо. На этот раз на следователе был черный парадный мундир, голову украшала фуражка, на которой тускло поблескивал череп со скрещенными костями. — Доброе утро, фройляйн Штебе, — улыбнулся он с таким видом, словно встретил Ильзе где-то на набережной в солнечный день, а не в зале казни. — Хотя для некоторых это утро вряд ли будет добрым.

— Здравствуйте, господин следователь. Вы пришли полюбоваться, как мне отсекут голову?

Хабеккер завел руки за спину, начав лениво перекатываться с пятки на носок.

— Считайте, что я хотел проводить вас в последний путь, — уклонился он от прямого ответа.

— А как же ваш коллега и приятель Штрюбинг? — не отставала Ильзе. — Он много потеряет, не увидев этой казни.

— Не скрою, Штрюбинг очень хотел прийти, — заверил ее Хабеккер. — Но его загрузили работой, не терпящей отлагательств.

— Как жаль.

— Вы и здесь продолжаете шутить, Ильзе, — усмехнулся гестаповец. — На самом деле я хотел задать вам всего один вопрос. У вас ведь было все — работа, прекрасная внешность, любимый человек… Насколько мне известно, у вас есть дача в Швейцарии, где вы могли бы спокойно отдыхать с вашим будущим мужем! Вы так молоды и могли бы трудиться во благо Германии. Но вы выбрали другой путь, Ильзе. Путь предателя и шпиона. Вы отлично знали, чем все это может для вас закончиться. Зачем вы это сделали? Вы собственными руками разрушили свою жизнь! Во имя чего?

Ильзе внимательно выслушала следователя и, когда он закончил, ответила:

— Боюсь, вам меня не понять, герр Хабеккер.

— И все же попытайтесь. Сейчас мы с вами разговариваем на равных, как человек с человеком.

— Видите ли, мы с вами по-разному любим свою страну, — произнесла Штебе. — Я мечтаю, чтобы немцы жили свободно и без страха перед тайной полицией или партией фюрера. Чтобы Германия дружила и сотрудничала с другими странами, а не воевала с ними, пытаясь отгрызть кусок территории. Чтобы молодые немцы писали стихи, сочиняли музыку, рисовали картины, строили карьеры, а не умирали на полях сражений. Чтобы юные мальчишки из гитлерюгенда гоняли в футбол и влюблялись, даря девочкам свои первые цветы, а не маршировали строем, крича во весь голос: «Хайль Гитлер!» И я верю, что моя смерть хоть чуточку приблизит это счастливое время, она не будет напрасной. А вот вас мне искренне жаль, герр Хабеккер.

При этих словах безмятежное лицо следователя приняло хмурое выражение.

— …не обижайтесь, но я вижу в ваших глазах беспокойство, — продолжала Ильзе. Она обратила внимание, что стоящий рядом вахтман слушал ее с неподдельным интересом. — Потом это беспокойство сменит тревога. И совсем скоро — страх. Дикий неприкрытый страх, который будет вас преследовать до конца жизни. Снимайте ваши погоны и бегите, пока не поздно.

— Вы сошли с ума, Штебе, — нервно хохотнул следователь.

— Увы, я совершенно нормальная. А вот Гитлер всех вас заразил своим бешенством.

В зал в сопровождении еще одного охранника и тюремного доктора вошел прокурор Редер. Равнодушно глянув в сторону Ильзе, он расположился за столом.

— Прощайте, — процедил Хабеккер. — Пусть теперь с вашими мечтами разбирается Господь.

— Прощайте, — прошептала Ильзе, и тот отошел в тень, слившись с темнотой.

Тем временем Редер открыл бумажную папку, вытащив наружу какой-то документ. Пробежав по нему глазами, он снова посмотрел на Ильзе, затем кивнул вахтману, и тот толкнул ее в направлении стола. Костыля у Штебе уже не было, и эти два метра, пока она, подволакивая раздувшуюся ногу, ковыляла к столу, отняли у нее последние силы. Боль была такой оглушающей, что она едва не потеряла сознание.

— Ильзе Штебе, — размеренным и привычным голосом начал военный прокурор. — Решением Главного Имперского суда вы приговорены к смертной казни, которая будет проведена путем отсечения головы. Приговор обжалованию не подлежит. Вам все понятно?

— Все, господин прокурор.

Выждав небольшую паузу, Редер спросил:

— Может, желаете сигарету?

Искусанные в кровь губы Ильзе тронула снисходительная улыбка:

— Я не курю.

Сидящий рядом с прокурором доктор зевнул и посмотрел на часы.

— Облеченный властью, данной мне фюрером, партией и германским народом, приказываю привести приговор в исполнение, — отчеканил Редер. Каждое произнесенное им слово напоминало гвозди, вколачиваемые в крышку гроба. — Палач, приступайте!

В горле Ильзе застыл комок, который никак не желал проскальзывать вниз. Словно в замедленной съемке она смотрела, как чья-то рука в белой перчатке отодвинула черный занавес, выставляя на обозрение гильотину. Жуткое орудие казни, добравшееся до девятнадцатого века… Взор приговоренной женщины помимо собственной воли устремился на тяжелый нож с косым лезвием, который замер на верхней раме устройства.

«Еще пару минут, и он опустится на мою шею».

Всеобъемлющий страх сковал все тело Ильзе, и только усилием воли она держала себя в руках.

Будто из ниоткуда материализовались две сухопарые фигуры — палач и его помощник. На первом были цилиндр и долгополый черный редингот, с которым странно контрастировали белые перчатки. Ассистент палача был облачен в темный траурный костюм, его тонко сжатые губы напоминали бескровный разрез.

Молча, словно призраки, они приблизились к Штебе и потащили ее к гильотине. Ильзе не сопротивлялась. Странно, но как только ее подхватили эти крепкие руки в белых перчатках, ком в горле мгновенно растворился. И — небывалое дело! — боль в ноге тоже утихла.

Пока помощник укладывал ее на скамейку, палач проверял рычажный механизм, который отпускал защелку, удерживающую нож.

— Знаешь, в летописях говорилось, что корзину для головы часто меняли, — внезапно сообщил ассистент, закрепляя шею Ильзе двумя досками с выемками. Она смотрела на него ничего не выражающим взглядом. — Мол, отрезанная голова еще несколько секунд сохраняет активность и даже способна прогрызть дыру в корзине, — продолжал нашептывать помощник палача. Когда с досками было закончено, он начал пристегивать запястья и щиколотки Штебе кожаными ремнями. — Поэтому скоро корзины стали делать из железа…

— Пусть Господь спасет ваши души, — чуть слышно промолвила Ильзе, и тот плотоядно улыбнулся:

— Это еще не все. Однажды…

— Замолчи, — велел палач, и тот сразу затих.

Ильзе закрыла глаза.

Время тянулось изнуряюще медленно, и она молилась.

Когда молитвы закончились, перед ее глазами снова возник образ моста. Бесконечно длинного моста, размером в тридцать один год… Вся ее жизнь — мост, который она наконец прошла.

Прошла с достоинством, а огонь, дым и прочие неурядицы остались далеко позади.

Воображение Ильзе рисовало ей чудесную картину — ее ноги в полном порядке, и она бежит по траве, мокрой от утренней росы. Она смеется от счастья. Впереди Карл, он улыбается, распахнув объятия, чтобы крепко обнять Ильзе…

Визжащий звук оборвал этот незабываемый образ, и перед глазами Альты вдруг все стало ослепительно-белым…

Некоторое время после этого царила звенящая тишина, был слышен только тихий шелест — это палач с помощью веревки поднимал пятидесятикилограммовый нож обратно наверх.

Откашлявшись, Редер поднялся из-за стола.

— Приговор приведен в исполнение, — громогласным голосом объявил он и вскинул руку. — Хайль Гитлер!

Тюремный врач безразлично взглянул на обезглавленное тело Ильзе и снова зевнул:

— Она мертва. Можно было и не звать меня для констатации факта смерти. Если повешенный вдруг и правда мог прийти в себя, когда его вынимали из петли, то я ни разу не видел, чтобы безголовый вдруг поднялся со скамьи…

Он хотел добавить что-то еще, но Редер пресек дальнейшие рассуждения:

— Правила для всех едины.

Врач вылез из-за стола, заметив:

— Как она вообще могла ходить с такой ногой?

Палач снова задвинул штору, его ассистент в это время снимал ремни с еще теплого тела Ильзе.

— Следующий — Рудольф фон Шелия! — объявил Редер, и палач шагнул к одной из кабинок, где для бывшего дипломата была приготовлена виселица.

Хабеккер не стал дожидаться казни Арийца. С каменным выражением лица он надел плащ и молча вышел из флигеля. На улице шел снег, и следователь вжал голову в плечи, ежась от холода. В глазах гестаповца застыла глухая тоска. Как он ни старался, из головы не выходили разговор с Ильзе и ее слова насчет бегства. И какое-то шестое чувство нашептывало ему, что из этого боя, как ни странно, Альта вышла победителем.

Вечером, когда все одиннадцать приговоренных были казнены, их трупы, как и тело Ильзе, положили в гробы. Этой же ночью они были сожжены в крематории.