Утром Клерхен увели на допрос, и Штебе осталась одна. Обычно, когда ее держали в тюрьме гестапо, она часто ходила по камере, считая про себя шаги. Эта незатейливая и простая зарядка хотя бы немного отвлекала от тревожных мыслей и не давала застояться крови. Но сейчас, когда ее правая нога распухла до невозможности и постоянно стреляла обжигающей болью, об этих «прогулках» не могло быть и речи. Скорее всего, Штрюбинг, примеряя на Ильзе «испанский сапог», сломал ей голеностоп. Так что ей оставалось только сидеть на койке и смотреть, как на зарешеченном окошке паучок неспешно плетет свою паутину.

«Как там мой Карл? — думала Ильзе. Она с грустью вспоминала последние мгновения с женихом накануне ареста. — Он тоже здесь? Или в Плетцензее привезли только меня?»

Мысленно Ильзе молила Бога, чтобы Карл остался в тюрьме гестапо, потому что оттуда был, хотя и призрачный, шанс выбраться. Отсюда же вероятность выйти на свободу равнялась нулю.

Вскоре привели Клерхен. Едва сдерживая слезы, она упала на койку, и Штебе решила пока не спешить с расспросами. Лишь спустя какое-то время ее сокамерница успокоилась и рассказала, что на днях произошли новые аресты членов антигитлеровского Сопротивления и кто-то из задержанных дал показания против ее мужа.

— Следователь сказал, что Волкеру грозит смертная казнь, — обреченным голосом сказала Клерхен. — Гестповец радовался как ребенок! Если у меня и была какая-то надежда, то теперь все рухнуло!

— Надежда должна быть всегда, — сказала Ильзе. — Знаешь, что самое опасное для тех, кто после кораблекрушения оказался посреди океана?

Клерхен вопросительно посмотрела на нее.

— Это страх, — объяснила Штебе. — В девяти случаев из десяти человек умирал из-за того, что переставал себя контролировать и поддавался панике. А не потому, что у него не было воды или пищи. Конечно, сложно собраться и держать себя в руках, когда вокруг тебя океан, а все, что у тебя есть, — обломок доски или бочка, за которую можно держаться. И все же нужно сделать над собой усилие.

— Ильзе, у тебя идет кровь из носа, — обеспокоенно сообщила Клерхен.

Штебе провела пальцем по верхней губе, глядя на красное пятно.

— Как ты себя чувствуешь? — снова спросила Клерхен.

— Превосходно.

— Прости, я дура, — смутилась сокамерница. — Но это нехороший признак. У тебя наверняка сотрясение мозга или что еще похуже! Нужно сказать тюремной администрации, чтобы тебя осмотрел врач!

Клерхен поднялась с койки и подошла к Ильзе.

— Покажи свою ногу, — попросила она, и Штебе, помедлив, откинула ветхое одеяло. Клерхен едва не отпрянула, увидев раздувшуюся ступню женщины. Она была уже не красной, а темно-багровой, почти лиловой, ногти на пальцах почернели. — Я позову охранника, — решительно сказала Клерхен. — Они не имеют права издеваться над людьми! Мы не в Средневековье, в конце концов!

— Дорогая Клерхен, здесь намного хуже, чем в Средневековье, — устало улыбнулась Ильзе.

Железная дверь отворилась, впуская в камеру широкоплечего вахтмана. У него были грубое лицо и выпирающая вперед челюсть, придающие надзирателю хищный вид. Вперив холодный взгляд в Ильзе, он скомандовал:

— Штебе, на выход к следователю.

Клерхен непроизвольно загородила ее своим телом:

— Послушайте, она не может ходить! У нее сломана нога, можете сами убедиться!

Надзиратель и бровью не повел. Положив свои крупные пальцы на дубинку, притороченную к поясу, он процедил:

— Больше повторять не буду. На выход, или я отволоку тебя силой.

— Все в порядке, Клерхен, — успокоила ее Ильзе, опуская ноги с кровати. Осторожно встала, основной упор делая на здоровую ногу.

«Господи, помоги мне дойти».

— Быстрее! — рявкнул вахтман.

Подволакивая изувеченную ногу, Ильзе заковыляла к выходу.

— Давай я хотя бы дам тебе свои туфли! — воскликнула Клерхен.

Ильзе покачала головой.

— Спасибо, милая. Увы, но моя нога не войдет в туфлю, будет только хуже.

Закусив губу, Клерхен с болью смотрела на Штебе. Когда дверь за ними захлопнулась, с ее губ сорвалось:

— Гореть вам в аду, нелюди.

Путь в допросную к следователю показался Ильзе нескончаемо долгим. Пару раз ей казалось, что она начинает терять сознание, и тогда она обеими руками опиралась на стылую стену, чтобы не сползти вниз. Раздраженный этими остановками вахтман постоянно рыкал на нее, то и дело хватаясь за дубинку.

Наконец он втащил полуживую Ильзе в тесную камеру, и она без сил опустилась на привинченный к полу табурет.

— Руки! — гаркнул надзиратель, и она молча протянула вперед обе руки, на которых тут же защелкнулись наручники.

— Благодарю, можете идти, — сказал сидящий за столом Хабеккер, и вахтман ретировался.

Никаких папок с документами на столе не было, всего лишь чистый лист бумаги и карандаш. От взгляда Штебе не ускользнуло, что на левой руке криминального советника белела повязка.

— Добрый день, Ильзе, — поздоровался гестаповец. — Вы неважно выглядите. Как ваша нога?

Приложив колоссальные усилия, Ильзе улыбнулась.

— Значительно лучше, чем ваша рука, господин следователь.

Хабеккер поморщился.

— Хватит дурачиться, я же вижу, что вы даже стоять нормально не можете, — сказал он. — Видите ли, я вел еще несколько дел параллельно с вашим. Все они уже давно завершены и переданы в суд. Только с вами мне приходится возиться столько времени.

— Что поделать, — откликнулась Штебе. — Такая у вас нелегкая работа, герр Хабеккер. Могу предположить, что дело по Рудольфу фон Шелия вы закончили в тот же день после очной ставки?

Следователь засмеялся, словно услышал забавную шутку.

— Вы зря на него обижаетесь, — произнес он. — Да, с точки зрения закона он преступник, но вовремя раскаялся и сейчас активно сотрудничает со следствием. Возможно, это зачтется дипломату при вынесении приговора.

— Возможно, — согласилась Ильзе. — Но вряд ли вам это сильно помогло. Иначе вы меня не таскали бы на допросы.

Хабеккер не нашелся с ответом. Подвинув к себе листок, он принялся крутить в руках карандаш.

— Послушайте, Ильзе. На самом деле мы с вами уже на финишной прямой. От вас уже мало что зависит, но я хочу помочь вам. В какой-то степени я был поражен вашим упорством и выдержкой. Из вас получился бы прекрасный сотрудник гестапо! Вам просто промыли мозги коммунисты, а вы поддались на все эти лживые истории…

— Что вы от меня хотите? — перебила его Ильзе.

— Я даю вам последнюю возможность рассказать всю правду. И я приложу все силы, чтобы это сыграло в вашу пользу, когда начнется суд. А он будет совсем скоро, поверьте. Считаю своим долгом напомнить, что дело «Красной капеллы», представителем которой вы являетесь, находится на контроле у самого фюрера. Он внимательно следит за ходом расследования и, конечно же, будет интересоваться результатами судебного процесса.

— Я смотрю, в этот раз вместо ручки вы приготовили для меня карандаш, — заметила Ильзе, многозначительно глянув на перевязанную кисть гестаповца. — Вы меня боитесь?

— Обычные меры предосторожности, Ильзе. Хотя при желании и карандашом можно, например, выколоть глаз… Так вы будете писать показания? Если вы согласны, я велю снять с вас наручники.

— Единственное, что я могу написать, это то, что я ни в чем не виновна, — отчеканила Ильзе. — Но не стану этого делать по одной причине — написанное карандашом легко стереть, так ведь? И у меня нет никакой уверенности, что вы сможете переписать мои показания. Поэтому давайте лучше оставим все как есть.

— Сумасшедшая, — пробормотал Хабеккер. — Тебе не жаль собственную мать?

— Прекратите напоминать мне о моих близких! — воскликнула Ильзе. — Уж они-то тем более не имеют никакого отношения к тому, что тут происходит. И помните…

Она вперила в гестаповца пронзительный взгляд своих искрящихся серых глаз.

— Помните, что в следующий раз ручка может оказаться не в вашей руке, а в шее. И совсем не обязательно, что воткну ее именно я. Вы сами ходите по краю лезвия, только пока до конца не осознаете это.

— Заткнись, — с ненавистью прошипел Хабеккер. Скомкав чистый лист, он кинул его на пол. — Ты своими руками разрушила собственную жизнь, глупая. Ильзе Штебе, ты предстанешь перед судом по обвинению в шпионаже на советскую разведку. За твою никчемную жизнь я не дал бы и рейхсмарки…

— Значит, такова моя судьба, — спокойно сказала Ильзе. — Надеюсь, вы закончили?

— Да, — проскрипел Хабеккер, едва владея собой. Ему стоило огромного труда не вцепиться в горло Штебе. Непоколебимость и стойкость сидящей перед ним женщины приводили гестаповца в неистовство, но одновременно вызывали и растерянность, которая граничила с тревогой и даже со страхом. Что не так с этой сумасшедшей? Во имя чего такие страдания?! Ради победы Красной армии?! Да эта упрямица даже никогда не была в России! — У вас был шанс исправить ошибку, Ильзе. Но вы не воспользовались им и этим совершили глупость. Самую большую и роковую в вашей жизни, — сказал он напоследок, когда за арестованной пришел вахтман.