Следующие несколько суток Ильзе провела как в тумане. Большую часть времени она была в бессознательном состоянии, изредка выныривая на поверхность действительности, как дельфин, глотая воздух, после чего снова погружалась в вязкую пелену забытья. В те короткие периоды, когда она приходила в себя, у Ильзе возникали мысли, что вокруг нее сменилась обстановка. Унылые серые стены поменяли свой цвет, почему-то приобретя более темные тона, став практически черными. Вокруг стало тесно, и вообще, Штебе в какой-то момент показалось, что она находится в дороге — об этом свидетельствовали характерная тряска и звук мотора.

Потом она вновь отключилась, и ей в очередной раз привиделся сон, неоднократно преследовавший в последние месяцы.

Мост.

Этот странный мост, по которому Ильзе осторожно шагала вперед, вглядываясь в самый конец. И с той стороны ветер доносил запах дыма, а под ногами становилось горячо. Бросив взгляд вниз, она с недоумением заметила, что ее ноги босые. Куда подевалась ее обувь?!

Неожиданно Ильзе почувствовала на своей щеке чье-то прикосновение и открыла глаза.

Перед ней маячило лицо незнакомой женщины, глаза которой были преисполнены тревоги. Штебе медленно приподнялась, в голове что-то крутилось и шумело, словно в черепной коробке кто-то устроил небольшой аттракцион с каруселями.

— Слава богу, вы наконец-то очнулись, — с облегчением сказала незнакомка. Худенькая, невысокого роста и с короткой стрижкой она напоминала подростка, но глядя на ее натруженные, с выпуклыми венами руки и морщины, лучиками протянувшиеся от уголков глаз, Ильзе поняла, что ей уже далеко за тридцать, а то и больше.

— Где я? — спросила она, оглядываясь по сторонам. Она снова в камере, только теперь та выглядела немного иначе. Похожие, но немного иные мрачные стены, от которых веяло безысходностью, грязный цементный пол и две койки. В отличие от ее прежнего обиталища, окно в новой камере было не заколоченным, позволяя пропускать немного тусклого света. Но Ильзе была рада и этому. Последний раз она видела солнечный свет 12 сентября, когда ее с Карлом забрало гестапо… — Я в новой камере? Или… — на миг Штебе осенила догадка, — в новой тюрьме? Где мы?

— Мы в Плетцензее, — ответила сокамерница. — Вы когда-нибудь слышали о ней?

Ильзе вздохнула.

Да, об этом тюремном заведении не слышал разве что глухой. О Плетцензее уже давно ходили леденящие слухи, которые никто не рисковал обсуждать открыто… Но Ильзе, в силу специфики ее второй жизни, незримой для подавляющего большинства обывателей, приходилось быть в курсе тех ужасов, что происходили внутри этой мрачной тюрьмы. Ей было известно, что начиная с 1933 года в специально отведенном подвале палачи проводили казни приговоренных — им отрубали головы и вешали…

— Меня зовут Клерхен Тухола, — представилась женщина, отрывая Штебе от невеселых мыслей.

Клерхен нервно теребила краешек засаленной блузки, который выбился из-под юбки. Ильзе обратила внимание, что сама юбка, судя по всему, была перешита из старого платья. Ничего удивительного. Как только началась война, мода строилась на строгой экономии, и в связи с дефицитом материалов германским женщинам приходилось проявлять смекалку, чтобы не ходить в обносках.

— Я Ильзе, — ответила она. — Ильзе Штебе.

Клерхен улыбнулась, а Ильзе окинула свою новую соседку испытующим взглядом. Интересно, ее действительно зовут Клерхен и она простая несчастная женщина, по роковой случайности попавшая в застенки тюрьмы? Или… подсадная утка вроде Гертруды Брайер, той самой рыжеволосой пройдохи, которая так отчаянно пыталась втереться к ней в доверие?

Интуиция подсказывала Штебе, что Клерхен не притворялась. А если вдуматься, то зачем гестапо повторять трюк, который провалился с гестаповкой Лорой? Они, по сути, и так все о ней знают. Мало того что ее позывной раскрыл советский разведчик Франц, Рудольф фон Шелия добил ее окончательно, сообщив Хабеккеру все подробности их совместной деятельности…

Странно, но Ильзе не держала зла на Арийца. Каждый выживает как может. Очевидно, что гестапо удалось запугать высокопоставленного сотрудника МИДа, вот он и не выдержал. А может, за активное взаимодействие со следствием ему пообещали свободу. Но об этом уже можно было только гадать.

Ильзе уже собралась спустить ноги на пол, как ее правую ступню пронзила кинжальная боль. Она была настолько нестерпимой, что с ее губ сорвался протяжный стон. Только сейчас узница осознала, что все это время правую ногу неприятно покалывало, но как только она ее задела, боль заполнила все нутро кипящей ртутью.

Судорожным движением Ильзе убрала одеяло, расширенными глазами глядя на ногу. Распухшая ступня была вывернута внутрь, словно был сломан голеностоп, искореженные пальцы торчали в разные стороны.

— Что случилось с вашей ногой? — испуганно спросила Клерхен.

Стиснув зубы, Ильзе опустила ноги на пол и попыталась встать. Левая стояла нормально, но едва она коснулась пола правой ногой, все ее тело будто прошило током, и она без сил опустилась обратно на койку. Все тело женщины покрылось ледяным потом, сердце колотилось с удвоенной силой.

— На последнем допросе мне угрожали «испанским сапогом», — устало проговорила она. — Наверное, следователь сдержал свое обещание.

— У вас сломаны все пальцы. Вам нужен врач, — сказала Клерхен. — Как только принесут еду, вы должны попросить о помощи!

«Наивная дурочка, — с жалостью подумала Ильзе, глядя на соседку. — Неужели она и правда считает, что здесь кто-то будет беспокоиться о здоровье арестованных?»

— Меня принесли без обуви? — вслух спросила она.

— Да, вы были без туфель.

О том, что Ильзе не принесли, а притащили, волоча за ноги, как труп, Клерхен решила не уточнять.

— Как вы здесь очутились, Клерхен? — спросила Штебе, мысленно приказывая уняться боли, нестерпимо грызущей ногу.

Арестантка с безнадежным видом махнула рукой.

— Мне до сих пор кажется это безумным сном, — заговорила она, и голос женщины задрожал. — Все случилось из-за моего мужа, Волкера. Я никогда не могла подумать, что он состоял в антифашистском подполье. Нас арестовали вечером, когда мы гуляли в парке. Сначала я очень злилась на него, потому что он скрывал от меня свою деятельность. Но теперь я понимаю, что это было вызвано его заботой обо мне. Ведь я действительно ничего не знаю о его второй жизни! Он мог куда-то уйти посреди ночи, а вернуться через сутки. Какие-то люди могли наведаться к нам домой, и Волкер часами сидел с ними на кухне, о чем-то разговаривая… Однажды он принес какой-то аппарат, где были наушники и провода. Как я потом поняла, это были части передатчика… Потом он все это кому-то отдал. На все мои вопросы Волкер меня успокаивал, поясняя, что не делает ничего противозаконного. А когда нас задержали, в гестапо заявили, что мы имеем отношение к какой-то «Красной капелле»! Но я никогда не слышала об этой организации!

«Это уже не имеет значения, девочка», — с горечью подумала Ильзе.

— И вот теперь мы уже почти месяц находимся здесь, — сказала Клерхен. — Меня постоянно вызывают на допрос, но мне нечего сказать! К счастью, меня пока не пытают, но я очень переживаю за Волкера! Ведь из нас главный обвиняемый — он! У меня сердце кровью обливается, как только я подумаю, что с ним могут сделать эти изверги с черепами на форме!

Ильзе не стала утешать ее. Зачем, если вдруг на следующее утро Клерхен вызовут на допрос, где какой-нибудь изверг вроде Штрюбинга будет хлестать ее плетью или засовывать ногу в «испанский сапог»?!

Была еще одна вещь, которой Штебе не стала делиться со своей соседкой. Из всех слухов о тюрьме, в которую их закинула судьба, Ильзе особенно запомнился один.

Это то, что выхода из Плетцензее нет. В этой тюрьме обычно происходит суд над обвиняемым, после которого — мгновенное исполнение приговора.

Как правило, казнь.