Глава 4

Реник

Комната, которую мне выделили, оказалась больше, чем мой коттедж.

Я долго стою в дверях, разглядывая её. Кровать с настоящим каркасом и периной, а не соломенный тюфяк на полу. Простыни из мягчайшей ткани. Подушка — настоящая подушка, набита перьями, а не соломой. Здесь есть шкаф, умывальник, окно со стеклом. Когда одно из наших окон разбилось, мы с Камми прибили вместо него промасленную ткань, потому что не могли позволить себе новое стекло.

А теперь я стою в комнате, где нет ни единого жирного пятна.

Я закрываю за собой дверь. Запираю её. Прислоняюсь спиной к дереву и медленно сползаю вниз, пока не сажусь на пол, потому что кровать кажется предательством, а пол куда ближе к тому, чего я заслуживаю.

Бубенцы на моём колпаке тихо дребезжат, когда голова бессильно опускается.

— Тебе бы здесь понравилось, Кам, — тихо говорю я в пустоту. — Настоящая кровать. Ты бы запрыгнула на неё сразу, как только вошла, маленькая разбойница.

В ответ мне лишь тишина.

Гулкая.

Окончательная.

Я с силой вдавливаю основания ладоней в глаза, пока под сомкнутыми веками не вспыхивают звёзды. Я не стану думать о лекаре, который мог бы спасти её своими целебными настойками. Не стану подсчитывать, сколько таких настоек можно было купить за цену одной этой подушки. Всё закончится лишь тем, что мне захочется голыми руками разнести здесь всё в щепки.

Разрушить эту комнату.

Вместо этого я стягиваю с себя шутовской наряд, оставляя выцветшее чёрно-лиловое тряпьё лежать на каменном полу, словно сброшенную кожу. Оставшись в своём поношенном белье, я смотрю на отражение в оконном стекле.

Тёмные круги глубоко врезались под глазами, будто чьи-то отпечатки больших пальцев на сырой глине. Открыв шкаф, я обнаруживаю внутри целый ряд новеньких шутовских костюмов.

Я коротко лающе смеюсь, запрокинув голову к потолку. Смех ударяется о каменные стены, отражается от них и возвращается ко мне, звуча почти безумно.

Спустя час в дверь стучится слуга с едой.

Еды больше, чем я видел за последние месяцы.

Жареный фазан. Хлеб с настоящим сливочным маслом. Какое-то рагу, пахнущее душистыми травами. Графин вина. И блюдо с инжиром в мёде.

Я съедаю всё. До последней крошки. Сгорбившись над подносом, как животное, почти не пережёвывая пищу. Моё тело берёт верх над всеми моими принципами. Еда короля, купленная на налоги, которые убили мою сестру. И я запихиваю её в рот обеими руками, потому что я лицемер. Потому что я трус. Потому что, будь оно всё проклято, я так голоден, что готов разрыдаться.

Когда всё заканчивается, я сажусь на край кровати — слишком мягкой кровати-предательства — и жду, когда на меня обрушится чувство вины, залпом допивая остатки вина в тщетной надежде утопить своё жалкое существование и забыться.

Но забвение не приходит. Я лежу на хрустящих простынях, пахнущих лавандой, смотрю в потолок…

И думаю о принцессе.

Я должен думать о короле. О том, как до него добраться. Как оказаться достаточно близко, чтобы ударить в тот момент, когда он потеряет бдительность. Должен прокручивать возможные варианты, изучать пути отхода, запоминать, у каких слуг есть ключи и какие коридоры остаются без присмотра.

Это моя работа.

Вместо этого я думаю о том, как дрогнули её чувственные губы перед улыбкой. О той почти незаметной заминке, будто она изо всех сил пыталась удержаться. О её неожиданном смешке.

Я думаю о том, что на ней было чёрное платье посреди двора, утопающего в багрянце и золоте. Думаю о её глазах. О той скорби, что жила в них, текущей в одном русле с моей собственной. И думаю о том коротком взгляде, который она бросила вслед, когда меня уводили.

Как такое хрупкое и печальное создание оказалось обручено с этим ублюдком?

Во всех смыслах она уже принадлежит ему — драгоценная вещь, выставленная напоказ на троне чуть меньше и чуть ниже его собственного. Она принадлежит человеку, которого я пришёл убить, и я не должен лежать в темноте, размышляя о точном оттенке её глаз.

Тёмные. Они были тёмными. Почти чёрными, подведёнными дымчатым каялом. И когда она посмотрела на меня…

— Прекрати, — бормочу в потолок.

Эти мысли не дают мне покоя, пока в окно медленно не вползает рассвет.

Чёрт.

Надо было хоть немного поспать.

Солнечное утро начинается с нового стука в дверь, но на этот раз это не слуга.

Это сам распорядитель, тот самый сухощавый человек, который едва смог выговорить моё имя в тронном зале.

— Каждый день после полудня вы обязаны являться в Большой зал, — сообщает он тоном, красноречиво говорящим, что именно он обо мне думает. — Принцесса Серавин проводит там послеобеденный отдых. Король также будет присутствовать.

Серавин.

Её имя отзывается у меня в голове, словно сладкая нота.

Распорядитель умолкает, будто раздумывая, стоит ли вообще тратить на меня дыхание, произнося следующую часть.

— Вы обязаны вести себя подобающим образом. Держаться на почтительном расстоянии. Не обращаться к принцессе первым, если она сама не заговорит с вами. Не шутить о короне, дворе или особе короля. Не прикасаться к принцессе. Не…

— А есть хоть что-нибудь, что мне разрешено?

Его губы сжимаются ещё сильнее, хотя я и не думал, что это возможно.

— Вам разрешено, — произносит он, отчеканивая каждое слово, — быть дураком.

С этими словами он уходит.

Я смотрю на закрытую дверь.

Дураком.

Ну, конечно.

Я тру затылок.

Дурак, весь номер которого свёлся к признанию, что он самозванец, и к тому, что он приложился лицом о каменный пол.

После купания, смыв с себя, кажется, грязь и копоть целых прожитых лет, я возвращаюсь в комнату и обнаруживаю на кровати свежие простыни и новый шутовской костюм.

Этот тоже сидит не совсем впору, но его бубенцы хотя бы не напоминают предсмертное дребезжание. Я ловлю своё отражение в оконном стекле и вижу именно того, кем являюсь: человека, убитого горем, в костюме покойника. Разница лишь в том, что сегодня покойником стану я сам, если не сумею рассмешить принцессу.

В памяти всплывает Камми. То, как она смеялась надо мной — по-настоящему, от души. Мне никогда не приходилось стараться ради неё. Достаточно было просто оставаться собой, и она неизменно находила во мне что-то, над чем можно было смеяться.

Что-то, достойное любви.

Я не знаю, как сделать то же самое для принцессы в чёрном платье, с печальными глазами и улыбкой, которую я до сих пор ощущаю как удар в грудь.

Но альтернатива — быть вышвырнутым из дворца. Или кое-что похуже.

А если случится хоть что-то из этого, то я уже никогда не всажу клинок в короля Алдрика.

Поэтому я поправляю этот нелепый шутовской колпак, морщусь от звона бубенцов и отправляюсь в путь.

Большой зал совсем не похож на тронный. Здесь меньше людей. Здесь тише. Придворных немного, и те стоят небольшими группами, негромко переговариваясь за вином и угощениями. Сквозь высокие арочные окна льётся солнечный свет, длинными золотыми столбами пронизывая зал так, что кружащиеся в воздухе пылинки кажутся священными.

И тут я вижу её.

Принцесса Серавин сидит в кресле с высокой спинкой у окна. Оно кажется менее официальным благодаря мягким подушкам и стоит так, чтобы ловить солнечный свет. Её тёмные волосы прямым шёлковым полотном ниспадают на одно плечо. На коленях у неё раскрыта книга.

Король находится в другом конце зала, за длинным деревянным столом вместе со своими советниками. Перед ними разложены карты, а его кубок уже наполовину пуст, хотя ещё не миновал полдень. Заметив меня, он резко выпрямляется. Его цепкий взгляд скользит по моему чистому шутовскому костюму, и уголок губ едва заметно изгибается. Я не могу понять, одобрение это или презрение, отчего крепче стискиваю челюсти.

Он вновь переводит расчётливый взгляд на карты и небрежно взмахивает рукой — нетерпеливый жест, приказ заняться тем, ради чего я здесь.

Рассмешить для него его печальную принцессу.

Я неторопливо подхожу к ней. Сегодня мои сапоги чистые. Их отскрёб какой-то слуга, и это кажется ещё одним предательством. Хотя сейчас мне трудно ненавидеть себя за это, потому что я подхожу достаточно близко, чтобы различить лёгкий изгиб её губ.

Боги…

Она прекрасна.

Богиня из другого мира. Неземная.

Уверен, её создали сами боги.

Чёртовы бубенцы возвещают о моём появлении раздражающим звоном, и она отрывает взгляд от книги.

И это чувство снова накрывает меня.

Непостижимое. Всепоглощающее. Пугающее.

Пол уходит из-под ног. Земное притяжение перестаёт существовать. Весь мир вдруг начинает крениться в её сторону.

— Ваше Высочество, — говорю я и тут же тихо чертыхаюсь себе под нос. — Простите, я забыл. Мне нельзя…

Я осекаюсь и низко кланяюсь.

Поклон выходит неуклюжим, а громкое бренчание бубенцов вызывает почти непреодолимое желание сорвать этот колпак к чёртовой матери. Но когда я выпрямляюсь и осмеливаюсь снова встретиться с ней взглядом, замечаю, что уголок её губ приподнялся ещё совсем немного.

И от этого в груди становится мучительно тесно.

— Чего именно вам нельзя? — спрашивает она.

Услышав её голос…

Семь преисподних.

Какой же у неё прекрасный голос. Низкий. Осторожный.

Будто каждое слово она сначала взвешивает и лишь потом позволяет ему сорваться с губ.

Я слышу её впервые.

И этот голос с такой силой ударяет куда-то за грудиной, что у меня перехватывает дыхание.

Я качаю головой, пытаясь вспомнить, что собирался сказать. Потом, быстро покосившись на распорядителя, отвечаю:

— Мне сказали, что я не имею права обращаться к вам первым, если только вы сами не заговорите со мной, Ваше Высочество.

Она едва заметно склоняет голову набок, с любопытством изучая меня.

— Разве это не создаёт небольшую проблему? — спрашивает она. — Ведь чтобы показать своё представление, вам придётся разговаривать со мной.

Я тру затылок, сдерживая улыбку.

— Именно так, Ваше Высочество. — Я сглатываю и осмеливаюсь сделать шаг вперёд. — Или я могу просто стоять здесь, если вам больше по душе зрелище человека в плохо сидящем костюме, медленно умирающего от унижения. — Я пожимаю плечами. — Это тоже возможный вариант.

Она молча смотрит на меня.

Её тёмные глаза не отрываются от моих, оставаясь совершенно непроницаемыми.

Потом её губы едва заметно трогает улыбка.

— Вам разрешается обращаться ко мне, шут.

— Рен, — поправляю я. — Просто Рен.

Я нарочно передразниваю страдальческую манеру распорядителя произносить моё имя, и вот оно снова — призрак улыбки касается её губ. Тончайшая трещинка на фарфоровой маске. Крошечная искра тепла среди ледяной меланхолии.

— Рен, — повторяет она.

И от звука собственного имени на её чувственных губах мой пульс подпрыгивает где-то в горле.

Чёрт…

Я бросаю взгляд на короля. Он полностью поглощён картами, что-то показывает советникам своим кубком и не обращает на нас никакого внимания.

Я снова смотрю на неё.

— Вы хотите, чтобы я был смешным, принцесса?

Её тёмная бровь вопросительно изгибается.

— А вы умеете?

У меня вырывается тихий смешок. Я прочищаю горло.

— Полагаю, это ещё предстоит выяснить, — отвечаю я, понизив голос. — Но раз уж я здесь, чтобы служить вам, Ваше Высочество… скажите, чего вы сами хотите от меня больше всего?

Между нами повисает тишина.

Её пальцы крепче сжимают книгу на коленях, и в глубине её глаз что-то меняется.

— С тех пор как я приехала сюда, — тихо произносит она, — никто ни разу не спросил меня, чего хочу я.

Голос звучит спокойно, сдержанно.

Но под этой сдержанностью я слышу едва уловимую дрожь, и у меня сжимается грудь — так резко, что боль кажется почти настоящей.

Стоя здесь, в этом залитом солнцем зале, глядя на девушку, которая носит свою печаль как корону, куда более тяжёлую, чем серебряная диадема у неё на голове, я узнаю этот взгляд.

Так смотрит человек, потерявший всё…

…и от которого всё равно требуют продолжать играть свою роль.

— Что ж… — произношу я, и мой голос звучит гораздо мягче, чем я собирался. — Я спрашиваю.

Она мучительно долго не отводит от меня взгляда. Ни разу не смотрит на мой шрам. А потом наконец опускает глаза на книгу в своих руках.

А я, ангелы небесные, изо всех сил стараюсь смотреть ей в лицо, а не на соблазнительный изгиб её груди, приподнимающей шнурованный лиф платья.

— Тогда заставьте меня забыть, где я нахожусь, шут, — говорит она. — Хотя бы на одно мгновение. Почитайте мне. — Она протягивает мне книгу.

У меня внутри всё обрывается, и я хмурюсь.

Она прикусывает уголок губы, а я изо всех сил стараюсь не смотреть на её рот.

— Ах… — тихо произносит она, откладывая книгу в сторону, достаточно деликатно, чтобы не указывать прямо на то, что я, возможно, не умею читать. — Эта книга всё равно ужасно скучная. Тогда лучше расскажите мне какую-нибудь историю. Уверена, у вас их немало. — На её губах снова появляется слабая, почти незаметная улыбка. — Судя по всему, за шутки вам чаще бросают в голову овощами.

Я рассказал бы ей любую историю, какую она только пожелает, лишь бы она продолжала говорить. Её слова остаются во мне, оседая где-то глубоко в груди.

Тёплые. Болезненные. В них одновременно звучат приказ и признание.

Да я бы целыми днями просто слушал её прекрасный голос.

Я снимаю колпак, провожу рукой по растрёпанным волосам и киваю.

Я знаю, каково это — хотеть исчезнуть.

И знаю, что порой единственное лекарство от мира, который так упорно остаётся жестоким, — это человек, готовый честно сказать, насколько этот мир ужасен… и всё равно заставить тебя над ним смеяться.

Я присаживаюсь перед ней на корточки, опираясь предплечьями о колени. Не осмеливаясь занять место на ступенях возвышения.

— Хорошо, — говорю я и ненадолго задумываюсь.

Потом невольно усмехаюсь, вспомнив, как однажды Камми умудрилась объявить войну вороне.

— У моей младшей сестры была лента, — начинаю я. — Красная. Она каждый день вплетала её в волосы. Любила читать под нашим боярышником, и как-то раз на ветку прямо над ней уселась ворона. Огромная, зараза.

Я наклоняюсь вперёд и жестами показываю, как это крылатое чудовище камнем рухнуло вниз и попыталось стащить у моей сестры ленту.

Серавин наблюдает за мной. Её большие тёмные глаза становятся удивительно мягкими.

Я рассказываю, как Камми прибежала ко мне в поле, возмущённо ругаясь на эту дьявольскую ворону, укравшую её ленту. Как я пообещал купить ей новую, но такой вариант её совершенно не устроил.

Она объявила вороне войну.

На этот раз с губ принцессы срывается что-то между удивлённым вздохом и смешком.

— Следующие два дня она раскладывала хлебные корки на столбе у забора, — продолжаю я. — Я сказал ей, что она всего лишь подкармливает собственного вора. Но Камми заявила, что ведёт переговоры. К концу недели ворона съела весь хлеб… зато оставила на столбе пуговицу.

На мгновение я замолкаю. Воспоминание снова болезненно отдаётся в груди.

— Ленту она так и не вернула, но эту пуговицу Камми потом каждый день носила в кармане.

Принцесса не смеётся.

Но её улыбка становится такой тёплой, пока её тёмные глаза следят за моим лицом, за моими руками, за тем, как я жестикулирую во время рассказа.

— А вы знаете, что потом стало с той вороной? — спрашивает она с неподдельным интересом.

Я провожу рукой по волосам и снова надеваю шутовской колпак.

— Могу только гадать, — отвечаю я, а затем встречаюсь с ней взглядом. — Мне хочется верить, что она до сих пор где-то летает… с лентой моей сестры… и красный шёлк тянется за ней между деревьями.

По её тонкой шее медленно скользит судорожный глоток. Глаза начинают влажно блестеть, не отрываясь от моих.

И её прекрасная улыбка пронзает меня насквозь.

В другом конце зала король наконец отрывается от своих карт. Его цепкий взгляд оценивающе скользит по улыбающейся принцессе. Я жду, что его лицо озарится удовлетворением.

Но вместо этого вижу другое. Что-то острое. Какую-то пустоту за его глазами. Жажду. Голод.

Он приподнимает в мою сторону кубок, одобрительно кивнув подбородком. И всё же за холодом его глаз скрывается нечто угрожающее.

Я склоняю перед ним голову.

Прежде чем уйти от принцессы Серавин, я украдкой подмигиваю ей. Она слишком быстро отводит взгляд к своей служанке. Настолько быстро, что, казалось бы, могла этого и не заметить…

И всё же, клянусь богами, я вижу, как её щёки заливает лёгкий румянец.

От этого сердце начинает биться быстрее. Опасно быстро. Будто подталкивая меня к одной очень плохой идее. Но что такое плохая идея для человека, который уже ходит среди живых мертвецом?

У меня бывали и похуже.