Глава 3

Серавин

Я не улыбалась уже двадцать девять дней.

Я знаю это, потому что считаю. Каждое утро, прежде чем служанки приходят, чтобы облачить меня в шелка и накрасить, я добавляю ещё одну отметку к зарубкам, которые тайком выцарапываю на деревянной стенке своего шкафа.

Маленький, личный бунт. Я начала его в тот самый день, когда король при нашей первой встрече едва ли не приказал мне одарить его прекрасной улыбкой.

Тогда же я решила, что никогда не уступлю его желаниям.

Прошло двадцать девять дней с тех пор, как я покинула дом. С тех пор, как мать прижалась губами к моему лбу во дворе нашей крепости. Её руки дрожали, но голос оставался твёрдым.

— Ты не жертва, — сказала она, хотя мы обе знали правду. — Ты клинок. А клинки не плачут.

Я тоже не плакала. Этим мать могла бы гордиться.

Теперь король Алдрик сделал своей личной целью развеселить свою печальную принцессу.

Не знаю, что злит его сильнее: то, что я отказываю ему в такой простой вещи, как улыбка, или то, что я вообще отказываю ему.

Было бы ложью сказать, что король непривлекателен. Внешне — да. С волосами настолько светлыми, что под тяжёлой золотой короной они кажутся белыми, и глазами цвета чистого моря, он красив, как алебастровые статуи, украшающие его богатое королевство.

Но именно то, что скрывается за этой поразительной внешностью, омрачает её. В этих бледных глазах, обрамлённых тёмными тенями, нет ни капли света. Лишь расчётливый взгляд, от которого у меня стынет кровь.

Я невольно вздрагиваю, когда прохладный воздух тронного зала касается моей кожи. Чтобы чем-то занять руки, поправляю на голове корону из серебра и аметистов — фамильную реликвию Тернового двора. Я чувствую на себе взгляд Алдрика, скользящий по мне, хотя сам он, кажется, продолжает смотреть вперёд.

С самого рассвета через этот зал один за другим проходят шуты всех мастей. Жонглёры, акробаты, артисты с дрессированными животными. Каждый входит сюда с чрезмерной самоуверенностью и уходит разочарованным. Некоторые остаются в ярости лишь потому, что не сумели добиться от меня и тени улыбки.

Словно мои улыбки, мой смех принадлежат им ничуть не меньше, чем королю. Словно я всего лишь украшение в музыкальной шкатулке, которое стоит завести, чтобы оно ожило и начало развлекать их.

Я не сломлена.

Я скорблю.

По своему дому. По жизни, которую мне пришлось оставить позади. По жизни, которую я хотела для себя. По той девушке, которую я оставила стоять во дворе.

Когда выражение моего лица остаётся таким же бесстрастным, очередной шут покидает тронный зал, опустив голову.

Сильная рука Алдрика ложится мне на колено, пока он наклоняется ближе.

— Возможно, следующий, любовь моя.

Я не его любовь.

Я его покупка.

Моё владение — Тренмер, резиденция Тернового двора, чей чёрный замок Вассал стоит ещё с тех времён, когда у королевств даже не было названий, — умирает. И умирает уже дольше, чем я живу на этом свете. Рудники иссякли ещё два поколения назад, а культуры, которыми пытались их заменить, так и не прижились в нашей земле. Наша земля прекрасна, но бесплодна. Белладонна, волчий аконит и паслён растут на ней с удивительным упорством, но пшеница не растёт. Наш народ голодает. Наши стены рассыпаются. И тёмное ремесло, которое когда-то заставляло трепетать перед нашим именем все королевства, теперь единственное, что ещё поддерживает огонь в главном зале нашего замка.

Король Алдрик Крейвенхолтский предложил моему отцу целое состояние. Выкуп за невесту. Без приданного. Столько золота, что его хватило бы кормить Тренмер целое десятилетие. Взамен он хотел лишь одного.

Меня. Молодую жену, которая родит ему наследника. Трофей, который можно выставлять напоказ перед своим двором.

Когда отец рассказывал мне об этом, он плакал. Но всё равно поставил свою подпись под брачным договором. Мать же даже не нахмурилась. Она взяла меня за руки, посмотрела в глаза и сказала:

— Ты знаешь, кто мы. Ты знаешь, что течёт в твоей крови, дочь Морришан. Этот король думает, что покупает себе невесту — вещь, которой сможет владеть. Твой отец выплачивает старый долг. Но Вэльстром даже не подозревает, что впускает в свой дом змею.

Отец продал меня, чтобы расплатиться с долгом, которому уже несколько столетий.

Мать превратила сделку в оружие.

А где-то ещё глубже, в самой почве, где укоренено древнее ремесло Тернового двора, скрывается обещание, которое моя мать дала Морришан задолго до моего рождения. Она не называла его вслух, но никогда не переставала мне о нём напоминать.

Я ношу её слова в себе, словно второй позвоночник. В те дни, когда руки короля ложатся мне на талию, когда его дыхание касается моей шеи, когда его низкий голос произносит моё имя так, словно ему принадлежит каждый его слог, я повторяю про себя её слова.

Клинки не плачут.

Клинок точится, пока ждёт часа, когда окажется там, где ему предназначено быть.

Я уже думаю, что этот день наконец подходит к концу, когда в зал входит ещё один дурак. Я почти не утруждаю себя тем, чтобы поднять взгляд.

Распорядитель с запинкой объявляет:

— Просто Рен. Э-э… шут.

Что-то в этой заминке заставляет меня посмотреть в центр тронного зала.

И сердце на миг сбивается с ритма.

Богиня…

В этом шуте неправильно всё.

Костюм сидит на нём как попало. Бубенцы потускнели. Он высокий, но исхудалый, и движется с тихой яростью, как человек, который идёт в бой, заранее не рассчитывая выйти из него победителем.

Его сапоги перепачканы грязью, и он оставляет следы на каменном полу. По тому, как напряжён его подбородок, я понимаю, что он этого либо не замечает, либо ему всё равно.

Он пришёл меня рассмешить? Нет. Что-то здесь не так. Что-то не так с ним.

И я невольно задаюсь вопросом, зачем он пришёл сюда на самом деле.

На такие вопросы я всегда отвечаю одинаково, доверяясь тому дополнительному чувству, что живёт где-то под моей кожей. Так же, как я чувствую приближение грозы по металлическому привкусу озона в воздухе. Или понимаю, что растение ядовито, едва коснувшись его листьев.

Мать называет это Даром.

Тем, что женщины Тернового двора носят в своей крови.

И сейчас этот тихий гул под моей кожей предупреждает, что этот человек вошёл в тронный зал, неся с собой нечто гораздо более тяжёлое, чем шутка.

Он подходит к возвышению, не отрывая потухшего взгляда от пола, а потом смотрит на меня. И сила этого взгляда пронзает меня до самого костного мозга.

Он красив той красотой, какой бывает засушенный цветок. Его мёртвые лепестки уже стали хрупкими, но всё ещё хранят память о тех временах, когда были мягкими и яркими.

Его чёрные как смоль волосы спадают на один глаз, пытаясь скрыть шрам от брови до щеки и выбеливший некогда глубокий оттенок радужки. Настоящий бледный призрак в рваном, потрёпанном шутовском костюме, блуждающий по этому залу.

Придворные смотрят на меня с болезненным любопытством. Алдрик смотрит на меня как на свою собственность. А этот ожесточившийся мужчина смотрит так, словно его только что ударили. Будто я со всей силы поразила его прямо в грудь, и он больше не может вдохнуть. Он смотрит на меня с такой бездонной эмоцией, что я узнаю её мгновенно. И узнаю настолько глубоко, что она едва не разбивает вдребезги моё самообладание.

Скорбь.

Она тяжёлая и совсем свежая. Такая скорбь меняет человека изнутри. Я знаю её лицо. Каждое утро вижу его в зеркале, прежде чем служанки приходят, чтобы скрыть его под краской.

Шут — Рен — кланяется. Неуклюже. Слишком поспешно. Вместо весёлого звона его бубенцы издают предсмертное дребезжание. Когда он выпрямляется, его взгляд снова встречается с моим, и я чувствую, как щёки предательски краснеют. Потому что, несмотря на плохо сидящий шутовской наряд и потрёпанный вид, он странно красив. Чётко очерченные, сухие мышцы. Полные губы. Высокие скулы. И этот завораживающий контраст светлого и тёмного глаза.

Когда он открывает рот и начинает рассказывать страннейшую историю о картофелине, угодившей ему в голову, я чувствую, как уголки моих губ дрожат. Один только его низкий голос трогает меня, но ещё сильнее цепляет искренность его слов. Обнажённая, ничем не прикрытая, такая же, как и его взгляд. Она заполняет повисшую в зале тишину, и я чувствую, как что-то трескается у меня под рёбрами.

Губы предают меня ещё сильнее, почти складываясь в улыбку. Я плотно сжимаю их, пытаясь удержаться. Потому что, если я улыбнусь, Алдрик объявит своей и эту улыбку тоже.

Я едва заметно перевожу взгляд туда, где возле каменной колонны стоит Изольда. Моя служанка. Моя тень. Моя подруга. Единственная частичка дома, которую мне позволили взять с собой. Она наблюдает за шутом с выражением удивлённого любопытства, плотно сжав губы. Почувствовав мой взгляд, она насмешливо приподнимает бровь.

Я поспешно отвожу глаза, прежде чем она окончательно заставит меня улыбнуться.

Рен снова кланяется и начинает отступать. Я думаю, что всё кончено, что мне удалось устоять…

Но, Богиня, он спотыкается, тихо выругавшись.

Наступившая следом тишина становится ещё мучительнее. И, прежде чем я успеваю её удержать, с моих губ срывается звонкий, предательский смешок, который разносится эхом по всему залу. Я тут же закрываю рот ладонью.

Но уже слишком поздно.

Это похоже на первый полноценный вдох после двадцати девяти дней, проведённых под водой.

Самодовольный взгляд Алдрика скользит по мне. Победная ухмылка растягивает его губы, а в следующий миг он резко подаётся вперёд и громогласно приказывает выделить шуту покои, накормить его, дать ему всё, чего только пожелает этот дурак. Самого же шута, Рена, поднимают на ноги и ведут к выходу.

Он оборачивается лишь однажды.

Наши взгляды встречаются через весь тронный зал. На одно короткое мгновение маска соскальзывает, и на моих губах появляется едва заметная улыбка. Может быть, моя слабость подарит этому человеку хоть какую-то надежду.

Потом я снова прячу её. Складываю руки на коленях. И перевожу взгляд на дальнюю стену.

Рука короля снова ложится мне на колено. Он говорит о празднике, о новых увеселениях и вине. Я позволяю его словам проходить сквозь меня, словно воде сквозь камень, не испытывая ничего.

И всё же под моей внешней невозмутимостью что-то изменилось. Что-то маленькое и опасное, словно первая тонкая трещина в плотине.

Позже вечером Изольда приходит ко мне в покои.

Она не стучит. Просто появляется так же, как появляется рядом со мной с тех пор, как мне исполнилось девять, а ей четырнадцать, когда мать назначила её моей служанкой, наставницей и хранительницей. Она — единственный человек в этом дворце, который знает меня настоящую.

Закрыв за собой дверь, она прислоняется к ней, скрестив руки на груди. На её красивом лице невозможно ничего прочитать.

— Во имя Богини, что это сейчас было, Серавин? — спрашивает она.

Я сижу перед туалетным столиком, вынимая шпильки из волос.

— Он застал меня врасплох.

— Ты была очарована, — обвиняет она.

Будь она неладна за то, что знает меня так хорошо. За то, что умеет читать меня насквозь.

— Посмотри на себя, — говорит она, подходя ближе. — Ты до сих пор краснеешь.

В зеркале я встречаюсь с её большими глазами. Изольда красива: высокие скулы, длинные каштаново-рыжие волосы. Её губы сжимаются в тонкую линию. Она уже готова опровергнуть любую ложь, которую я сейчас попытаюсь придумать.

— Он был очень забавным, — говорит она, словно протягивая мне спасительную руку.

Она тоже носит свою преданность, как клинок и является самым близким, что у меня осталось от дома в этой позолоченной тюрьме. И сейчас Изольда даёт мне безопасное место. Маленький островок свободы.

— Он был грязным, — отвечаю я, вытаскивая из волос ещё одну шпильку. — И вовсе не настоящим шутом.

— Вот именно это и любопытно. Разве нет? — Она подходит ко мне. — Должно быть, он совсем отчаялся, раз осмелился предстать перед всем двором, перед самим королём, не подготовив никакого номера.

Я крепко сжимаю шпильку. Костяшки пальцев белеют.

— Несомненно, это вина короля.

Она забирает шпильку у меня из руки и принимается вынимать остальные из моих волос с той лёгкостью, с какой расплетает их с самого моего детства. Её пальцы мягко скользят по тёмным прядям, несмотря на всю остроту её языка.

— Король жесток, — искренне соглашается она. — Ненавижу, что ты оказалась здесь, Сера, и то, что тебе приходится через это проходить.

Семья называет меня Серой. Это имя принадлежит той девушке, которой я была до приезда сюда. Оно падает в меня, словно камень в неглубокий пруд. Я наблюдаю, как круги расходятся по моему отражению.

— Я подготовила белладонну, — почти шёпотом говорит она, легко проводя пальцами по моим волосам. — Будешь принимать её по ночам, прямо перед тем, как идти к нему, и тебе будет казаться, будто разум где-то далеко. — Её руки замирают. — Ты ничего не запомнишь.

Она умолкает. Наши взгляды встречаются в зеркале, и всё понятно без слов. Безмолвный язык женщин, которые слишком долго хранили общие тайны.

Я с трудом сглатываю.

— Спасибо, Изольда, — тихо произношу я.

Я уже принимаю настойку, чтобы не понести от него ребёнка. Это всего лишь мера предосторожности.

Она целует меня в макушку.

— Твоя мать велела бы тебе сидеть ровнее.

Из груди вырывается тихий смешок.

— Моя мать велела мне быть клинком.

Изольда понимающе качает головой.

— Ах, клинок, который смеётся над бродячими шутами, начинает терять свою остроту.

Рен, — думаю я.

Так его зовут.

И ещё одна улыбка невольно касается моих губ.

— Повторяю тебе, это вышло само собой.

— Ну, конечно. Хотя он довольно хорош собой, — замечает она, лукаво подмигнув.

Я чувствую, как щёки снова вспыхивают.

— Не заметила.

— Лгунья.

Она возвращается к моим волосам.

— Худой, как бездомный пёс, и вдвое более дикий. Но кости у него что надо. Ох, уверена, и с остальными костями у него тоже всё очень даже…

Я в ужасе шлёпаю её по руке.

— Изольда…

— А глаза… Один тёмный, другой светлый, да ещё этот шрам. Такой опасный взгляд. Покров Нитеры… — Она осекается и тут же выпрямляется. — Но ты ведь этого, конечно же, не заметила.

— Не заметила.

И не должна была.

Я здесь только ради одной цели.

— По крайней мере, теперь тебе будет чем скоротать время, — говорит она. — Ежедневные представления, чтобы хоть немного себя развлечь. В этом ведь нет ничего плохого.

Её слова напоминают мне, что именно этим теперь и станет шут. Каждый день он будет обязан заставлять меня улыбаться. Смеяться.

Мой собственный придворный шут.

Изольда какое-то время внимательно смотрит на меня. Потом кладёт последнюю шпильку на туалетный столик и опускает руки мне на плечи. Её хватка крепкая. Уверенная. Возвращающая меня к реальности.

— Только будь осторожна, Сера, — говорит она. — В этом человеке слишком много боли. Его шрамы сами об этом рассказывают. А такая боль делает мужчин безрассудными. — Она ненадолго замолкает. — А у тебя, девочка моя, сердце твоей матери. А значит, ты обязательно попытаешься его спасти. — Она крепче сжимает мои плечи. — Но тебя посылали сюда не за этим.

Она уходит, больше ничего не сказав, тихо щёлкнув дверью.

Я остаюсь сидеть в тишине своих покоев. Тёмные волосы свободно лежат на плечах, руки покоятся на коленях. За высоким арочным окном последние отблески дня медленно истекают с неба, окрашивая дворцовые сады в цвет старого синяка.

И я думаю о шуте. О его одном светлом глазе и втором — полном глубины. О скорби, которую я увидела в них. О шраме, говорящем о боли и насилии. О том, как его сорванный голос прозвучал правдой посреди двора, построенного на лжи. Я думаю о его руках, дрожавших, когда он кланялся. О том, как он смотрел на меня, будто я настоящая.

Я открываю маленький ящик туалетного столика и достаю тонкую металлическую пластинку, которой веду счёт. Прижимаю её к дереву шкафа и перечёркиваю двадцать девять зарубок.

Двадцать девять дней, перечёркнутые дураком с бубенцами.

На мгновение замираю, прежде чем выцарапать под ними новую черту.

Завтра я не дрогну.

Я буду молчалива, как белладонна, растущая в моём тайном саду.

Клинки не плачут.

И принцесса не станет улыбаться жестокому королю, которого поклялась убить.