Глава 5

Серавин

По всему дворцу только и разговоров, что о лордах восточных провинций, отказавшихся платить новый налог. Говорят, первым выступил лорд Брамвич. Поговаривают даже о возможном восстании. Советники Алдрика без конца снуют по коридорам, переговариваясь приглушёнными, встревоженными голосами.

Похоже, всё настолько серьёзно, что короля вызвали на ежедневные заседания совета. Не то чтобы я желала людям войны или новых страданий, но, если быть честной, в глубине души я испытываю облегчение. Король больше не будет постоянно находиться рядом, а значит, у меня появится хоть немного покоя и времени для себя.

По крайней мере, я так думала.

Пока в зимний сад не входит распорядитель с явным раздражением на лице — словно сама необходимость разыскивать меня уже является для него тяжёлой обязанностью.

— У меня послание от короля Алдрика, Ваше Высочество.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица, хотя сердце громко стучит у меня в ушах.

— Слушаю.

— Его Величество повелевает, чтобы послеобеденные часы вы и дальше проводили в обществе шута, — сообщает он. — Король настаивает, чтобы ваше счастье оставалось его главным приоритетом, поскольку к свадьбе он желает видеть улыбающуюся и счастливую королеву.

Напоминание о приближающейся свадьбе заставляет желудок болезненно сжаться.

Моё счастье…

Словно это платье, которое можно подогнать по размеру.

Будто этот жестокий, самовлюблённый король хоть немного понимает, как вообще выглядит моё счастье.

— Хорошо, — отвечаю я, беря книгу. — Если такова воля Его Величества, я приму шута здесь.

Распорядитель складывает руки перед собой и прочищает горло.

— Здесь, Ваше Высочество?

Я вспоминаю Большой зал с придворными и их неусыпными взглядами. Вспоминаю холодное, гулкое величие тронного зала. В обоих местах меня ни на мгновение не покидало чувство, что за мной наблюдают, даже когда внимание Алдрика переключалось на что-то другое.

— Да, здесь, в зимнем саду, — подтверждаю я. — Мне нравится свет. И вид. Здесь у моего счастья хотя бы появится шанс расцвести.

Распорядитель моргает, явно колеблясь. Похоже, он пытается решить, не выходит ли моя просьба за рамки полученных им распоряжений. Наконец он кивает, не решаясь отказать принцессе.

— Как пожелаете, Ваше Высочество.

Когда он уходит, я пытаюсь сосредоточиться на книге, но не могу вникнуть ни в единую строчку. Где-то в груди поселяется беспокойство, в животе трепещет нервное волнение, и я начинаю задумываться, не совершила ли ошибку.

Я бросаю взгляд на Изольду.

Она сидит на кушетке, погрузившись в собственную книгу. Не говоря ни слова, она лишь слегка приподнимает бровь, даже не отрывая глаз от страницы.

— Мне просто больше нравится эта уединённая, залитая солнцем комната, — вслух произношу я, расправляя плечи. — Стеклянные двери выходят прямо в сад, и я должна присматривать за ним.

Этой частью сада я занимаюсь сама. Именно здесь растут волчий аконит и белладонна — терпеливые, смертоносные растения.

— Здесь я чувствую себя больше самой собой, — добавляю я, потому что её молчание будто вынуждает меня оправдывать собственное решение.

Я снова смотрю на Изольду. Сердце начинает биться быстрее.

— Ты считаешь, что для этого двора я веду себя неподобающим образом.

Она неторопливо переворачивает страницу.

— Ты всего лишь выбрала место, где тебе будет спокойнее. Разве нет? — отвечает она, по-прежнему не поднимая глаз.

— Именно.

Я снова смотрю в книгу.

— К тому же ты всё равно будешь здесь. — Я перелистываю страницу. — Не то, чтобы я просила принимать шута наедине.

— Именно так, — соглашается она.

И я слышу улыбку в её голосе.

Больше я ничего не говорю, позволяя тишине затянуться.

Думаю о той чистой любви и нежности, с которыми он рассказывал о своей сестре. О скорби, которую я ощущала под каждым его словом. О том, как от этого у меня сжималось сердце.

О том, как он мне подмигнул. И как от одного этого крошечного жеста сердце вдруг забилось быстрее.

Я заставляю себя выбросить всё это из головы. До тех пор, пока ближе к вечеру не приходит Рен. Я слышу его раньше, чем вижу. Бубенцы звенят где-то в коридоре, словно предупреждая о его приближении. Переступив порог, он резко замирает и оглядывает зимний сад.

Тёплые каменные стены. Мягкое сиденье у окна, где я свернулась с книгой. Стеклянные двери, распахнутые в сад. Сквозь вьющиеся лозы льётся золотисто-зелёный солнечный свет, а воздух наполнен запахом земли, молодой зелени… и едва уловимой горьковатой сладостью цветущей белладонны.

Рен сначала кланяется мне, затем коротко кивает Изольде в знак приветствия. Он задерживается на пороге, небрежно прислонившись плечом к дверному косяку. Я невольно отмечаю его крепкое телосложение — несмотря на худобу, в нём чувствуется сила. Она скрыта в напряжённых мышцах, в упрямом нежелании сломаться. Кажется, если ему удастся заполучить то, чего он желает больше всего на свете, он уже никогда этого не отпустит.

И шрам, пересекающий глаз. Он ничуть не портит его красиво выточенные черты. Наоборот, лишь подчёркивает их. Из-за него он выглядит слишком опасным для человека в пёстром шутовском наряде.

— Можете войти, — тихо говорю я, позволяя ему приблизиться. — И обращаться ко мне напрямую, — добавляю, стараясь не дать улыбке тронуть мои губы.

Он входит в залитую солнцем комнату.

— Здесь совсем иначе, — замечает он, оглядываясь по сторонам.

— Король занят государственными делами, — отвечаю я, откладывая книгу. — Мне позволили самой выбрать место для наших… — Я запинаюсь, подбирая подходящее слово. — Развлечений.

Его губы едва заметно вздрагивают.

— Развлечений, — повторяет он, и уголок его рта изгибается в улыбке. — Очень щедрое определение.

— Я щедрая принцесса.

Он смотрит на меня с лёгкой усмешкой и каким-то тайным пониманием, словно между нами существует секрет, отчего у меня вспыхивает шея. Я едва не тянусь обратно к книге, просто чтобы занять чем-нибудь руки.

Его взгляд ещё раз медленно обводит комнату, а затем вновь останавливается на мне с такой напряжённостью, что мне становится не по себе. Потом он начинает расхаживать по комнате — беспокойно, но сдержанно, как человек, который нигде в этом дворце не чувствует себя своим. Он останавливается у стеклянных дверей и смотрит в сад. Вдоль стены высоко поднимается волчий аконит, его лиловые соцветия дрожат под лёгким ветерком, а рядом тяжело свисают ветви белладонны, усыпанные тёмными блестящими ягодами.

— Хм… любопытный у вас сад, — произносит Рен.

Я слегка склоняю голову.

— А по-моему он прекрасен.

— Прекрасен, — повторяет он. — И до жути тревожен.

— Тревожен?..

— Как и большинство прекрасных вещей.

Он поворачивается ко мне, и я чувствую тяжесть его взгляда, медленно скользящего по моему лицу.

Я выдерживаю этот взгляд, потому что отвернуться сейчас означало бы в чём-то признаться.

— Присаживайтесь, — наконец говорю я, кивнув на мягкую скамью у окна, на почтительном расстоянии от меня.

Он садится, и, повисшая между нами тишина начинает давить. Я украдкой смотрю на Изольду. Та спокойно занимается своей книгой.

— Хотите чаю?

Он кивает.

Я наливаю ему чашку и ставлю её на столик рядом со своей.

— Принцесса прислуживает шуту, — замечает он, протягивая руку к чашке.

— Глупости, — отвечаю я, подливая чай и себе. — Мне нравится делать всё самой. Не люблю, когда вокруг меня постоянно кто-то суетится.

Он делает глоток и ставит чашку обратно на поднос.

С его появлением эта комната словно изменилась. В Большом зале всё было подчинено чётким правилам. Присутствие короля. Взгляды придворных. Невидимая граница приличий, державшая нас на расстоянии друг от друга. Здесь же, в этой небольшой уютной комнате, где через распахнутые двери дышит сад, эти правила кажутся куда менее прочными.

Проницаемыми.

— Расскажите мне что-нибудь, — говорю я, закинув ногу на ногу.

— Что именно вы хотели бы услышать больше всего?

— Не знаю. Что-нибудь об этих местах. Об этом королевстве. О том, какая жизнь за стенами дворца.

Несколько секунд он молчит, изучая меня своими светлым и тёмным глазами. Потом откидывается к стене, вытягивая длинные ноги. Колпак съезжает набок.

— Какая жизнь за стенами дворца, — повторяет он, бросив на меня осторожный взгляд. — Что ж, Ваше Высочество. Это я могу вам рассказать.

И он начинает рассказывать о деревенских рынках. Об их шуме и суматохе. О крикливых торговцах. О жене рыбака, которая напевает своим угрям, пока потрошит их. Потом рассказывает о фруктовых садах к югу от своей деревни, о том, как осенью воздух там становится таким сладким от запаха гниющих яблок, что этот вкус ощущается прямо на языке. Затем рассказывает о Камми, как однажды она целый день пыталась научить бродячего кота сидеть, всё сильнее сердясь, пока тот смотрел на неё с полнейшим презрением, и как в конце концов она дала ему имя, после чего кот уже больше никогда не покидал их двор.

Я смеюсь.

По-настоящему.

Это уже не удивлённый смешок, а настоящий смех — тёплый, искренний, рождающийся где-то глубоко внутри, в той части меня, о существовании которой я успела забыть. Он настолько неожиданный для меня самой, что я поспешно прикрываю рот ладонью.

Рен смотрит на меня с выражением, которому я не могу подобрать названия. Что-то среднее между удивлением и зачарованностью. Он снимает колпак и проводит рукой по своим тёмным, непослушным волосам.

— Теперь я понимаю, почему кто-то может добровольно стать шутом, — говорит он.

Мне доставляет странное удовлетворение то, что он сам признаёт: он вовсе не шут. Я поняла это в ту же секунду, как только увидела его.

Я опускаю руку на колени.

— И почему же?

— Потому что носить нелепый костюм и выставлять себя дураком не так уж трудно, — отвечает он, глядя прямо на меня, — если наградой за это становится самый прекрасный смех, который только можно услышать, принцесса.

Я отвожу взгляд.

Сделав медленный вдох, стараюсь вернуть себе самообладание.

— Ваша сестра… Камми. Она, должно быть, была замечательной, — тихо говорю я.

— Была.

Я замечаю прошедшее время. И то, как сразу меняется его лицо.

— Мне очень жаль, — произношу я, не зная, чем можно хоть немного облегчить его боль.

— Она была лучшим человеком из всех, кого я знал.

Уголки его губ слегка приподнимаются, но за этой слабой улыбкой по-прежнему ясно видна живая, незажившая скорбь.

Наступившая тишина не кажется пустой. Она наполнена чем-то очень личным. Двумя людьми, пережившими утрату и не нуждающимися в том, чтобы объяснять её друг другу.

Мне хочется быть с ним такой же честной. Рассказать о матери. О доме. О дворе замка. О девушке, которую я оставила там. О том, как отец продал меня. Но мне кажется, что всё это меркнет рядом с его потерей. Вместо этого я тянусь за своей чашкой чая одновременно с ним… И наши руки сталкиваются. Чашка опрокидывается, чай проливается на пол.

— Чтоб вас всех… — тихо ругается он.

— Ничего страшного, — говорю я, пытаясь его остановить.

Но он уже вскочил со скамьи и присел на корточки, лихорадочно оглядываясь в поисках чего-нибудь, чем можно вытереть чай.

— Рен, пожалуйста…

Он поднимает на меня взгляд. Такой открытый. Такой пронзительный. И только когда я чувствую тепло его кожи, понимаю, что сама взяла его за руку. Совсем слегка. Его ладонь едва заметно поворачивается, и пальцы осторожно касаются моих. Они грубые. Шершавые. Покрытые мозолями, оставшимися после тяжёлой работы. И мне вдруг становится интересно, кем он был до того, как оказался здесь, изображая шута.

Из распахнутых дверей доносится шёпот сада — тёплого, зелёного, наполненного тяжёлым ароматом цветущей белладонны.

И весь мир словно сжимается до той единственной точки, где соприкасаются наши руки.

Это всего лишь прикосновение. Лёгкое касание. Почти невесомое. Но от него сердце начинает биться быстрее. Несколько долгих мгновений никто из нас не двигается. Потом мы одновременно отдёргиваем руки.

Я украдкой оглядываюсь.

Изольда всё ещё сидит в другом конце зимнего сада, полностью поглощённая книгой.

Рен ставит чашку обратно на поднос и медленно поднимается. Его взгляд прикован к тёмному пятну пролитого чая на каменном полу.

Я чувствую собственный пульс кончиками пальцев.

Моя ладонь всё ещё хранит тепло его прикосновения.

— Простите, Ваше Высочество, — тихо произносит он.

— Сера, — неожиданно для самой себя говорю я.

Он поднимает голову.

Эти необыкновенные глаза смотрят на меня удивлённо, будто пытаясь понять, не ослышался ли он.

— Когда мы здесь… — продолжаю я, и мой голос звучит гораздо спокойнее, чем чувствую себя я сама. — Когда мы только вдвоём… я бы предпочла, чтобы вы называли меня по имени, Рен. Иногда так приятно хоть ненадолго почувствовать себя обычным человеком.

Воздух между нами натягивается, словно струна.

Бубенцы на брошенном им колпаке поблёскивают в солнечном свете.

Сад за открытыми дверями тихо шепчет, живя своей медленной, ядовитой жизнью.

А он…

Этот человек со шрамом, делающим его опасным, человек, чей взгляд способен смутить почти любого…

Смотрит на меня точно так же, как тогда, в тронном зале. Будто его только что ударили.

— Хорошо. — Он сглатывает. — Сера.

Звук собственного имени на его губах останется со мной этой ночью. Когда я буду одна в своих покоях. Когда за дверцей шкафа будут скрываться мои зарубки. Когда за окном будут тихо расти волчий аконит и белладонна. Я буду думать о его шероховатых пальцах на своей коже. О тепле его ладони под моей рукой.

Позже, когда Изольда придёт расплетать мне волосы, она спросит:

— Ну как сегодня прошёл день с твоим шутом?

И я отвечу:

— Хорошо. Он рассказал историю про кота.

Она посмотрит на меня своими проницательными, понимающими глазами и ничего не скажет.

Потому что заметит румянец, который я так и не сумела скрыть.

Я снова открою дверцу шкафа. И проведу ещё одну черту, перечеркнув последнюю зарубку. Возвращая счёт обратно к нулю.

Потому что сейчас, когда Рен встречается со мной взглядом, когда моё имя всё ещё мягко звучит на его полных губах, на его лице появляется удивительно красивая улыбка, открывающая маленькую ямочку на щеке.

И вопреки собственной воле, вопреки своему решению оставаться непоколебимой…

Я улыбаюсь ему в ответ.