Глава 2

Реник

Пульс грохочет, кровь шумит в ушах.

— Обыскать?..

— Таков порядок, — безразлично отвечает распорядитель, делая какую-то пометку. — Разумеется, никто не предстаёт перед королём без обыска.

В тот миг, когда ладонь одного из стражников смыкается на моём сапоге, все мышцы напрягаются, готовые к драке…

— Туда, — замечает распорядитель, кивком указывая на стол, заваленный оружием. — Свой… кинжал, — он прищуривается, глядя на ржавое лезвие, — получите обратно позже. А теперь имя.

Он заносит перо над свитком.

Я сглатываю.

— Реник Эшборн.

Он быстро царапает моё имя на пергаменте.

— Проходите.

И буквально выпроваживает меня в тронный зал.

Я ещё раз оглядываюсь на стол, где лежит мой кинжал. Я мог бы схватить его. Мог бы прорваться мимо стражников… и, возможно, успел бы добежать хотя бы до середины пути к трону, прежде чем меня прикончили.

Семь преисподних.

Не зная, как теперь действовать, я наконец переступаю порог тронного зала и невольно замираю с приоткрытым ртом. Глаза сами распахиваются шире, пока я пытаюсь охватить взглядом всё сразу.

Тронный зал непристоен.

Сводчатые потолки, покрытые золотом. Колонны из светлого мрамора с серебристыми прожилками взмывают вверх, словно кости какого-то древнего чудовища. По стенам свисают гобелены размером с целые дома, с вытканными сценами охоты и завоеваний. С потолка ниспадают хрустальные люстры, каждая из которых стоит больше, чем все жизни в моей деревне, вместе взятые.

И повсюду… люди. Придворные в шёлке и бархате, увешанные драгоценностями, с напудренными и накрашенными лицами. Они развалились на мягких скамьях или лениво подпирают колонны, держа в руках кубки, и с откровенной скукой наблюдают за тем, как я иду к центру зала.

Под моими заляпанными грязью сапогами каменный пол кажется неровным. Каждый шаг отдаётся эхом, а потускневшие бубенцы на моём колпаке грубо бренчат, вспыхивая в лучах света, льющегося из высокого арочного окна. С каждым шагом я оставляю грязные следы на девственно чистом королевском полу. И какая-то мелочная часть меня злорадствует.

Тот же самый распорядитель объявляет меня, или пытается это сделать, запнувшись и вопросительно вскинув бровь в мою сторону.

— Ваше имя? — спрашивает он, занеся перо над пергаментом.

Я уже открываю рот, чтобы напомнить, что только что назвал его, когда понимаю: он спрашивает сценическое имя. Шутовское имя. Что-то необычное.

— Рен, — отвечаю я. — Просто Рен.

Нет никакого смысла сообщать ему больше. Стоя здесь, перед королём, сжимая кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь, я хочу, чтобы именно это имя запомнили, как имя человека, положившего конец правлению самодовольного ублюдка.

Даже если теперь мне придётся убить его голыми руками.

Глядя прямо в прищуренные голубые глаза Алдрика, на его губы, тронутые самодовольной усмешкой, я чувствую, что смогу.

К тому же через минуту я всё равно буду мёртв. Так какая теперь разница?

— А теперь перед вами, — громко объявляет распорядитель, и его голос разносится по всему залу, — Просто Рен. Э-э… шут.

Пауза говорит сама за себя. Он посмотрел сначала на меня, потом на мой костюм и явно не смог произнести слово «шут» без колебания. Несколько придворных тихо посмеиваются. По залу пробегает шёпот. Я ощущаю их оценивающие взгляды, словно лезвия, впивающиеся мне в спину.

Пока я иду к центру зала, взгляд сам собой поднимается к возвышению из тёмного камня, где тремя ступенями выше на своём троне сидит чёртов король.

Сам король Алдрик Вэльстром из Крейвенхолта.

За всю свою жалкую жизнь я ни разу не был так близко к нему. Он выше, чем я ожидал, и крепче. Признаюсь, молодого короля, которого всю жизнь холили и лелеяли, я представлял более хрупким, более слабым. Неважно. Пусть я истощён и не обладаю такой же развитой мускулатурой, в моём иссохшем сердце ненависти хватит, чтобы справиться с десятком таких, как он.

На голове у него покоится корона поверх белокурых, почти серебристых волос. Такие же волосы были у покойной королевы-матери. Глаза светло-голубые, с тёмно-серым ободком вокруг радужки. Одетый в тёмно-багряное с золотом, он небрежно держит в одной руке кубок и лениво, из-под полуопущенных век, наблюдает за тем, как я приближаюсь.

Я возненавидел его сразу же.

И раньше ненавидел — безликого короля, чьи налоги высасывали жизнь из деревень. Но теперь, увидев его во всём этом непомерном великолепии, утопающего в роскоши, я почувствовал, как моя ненависть отрастила острые клыки.

Моя рука дёргается вдоль бедра. Я жалею о потерянном ржавом кинжале. Может, стоило бы затолкать ему в глотку один из этих бубенцов и посмотреть, как он будет ими давиться. И тут я замечаю свой шанс всего в паре шагов от себя. На подносе лежит столовый нож. Я осторожно начинаю смещаться к нему, готовый схватить его.

Но стоит моему взгляду упасть на трон слева от короля, как я замираю.

И мир уходит у меня из-под ног.

Принцесса сидит на троне по размерам чуть меньше его. Чуть ниже.

Она совсем не такая, какой я её представлял.

Я слышал городские слухи о ней, о её мрачном владении и тёмных делах, которые там творятся. Пытаясь описать её, мужчины в таверне называли её красивой и печальной. Но ни одно из этих слов не подходит. Они даже не принадлежат тому же языку, что и это божество, на которое я сейчас смотрю.

Принцесса Серавин бледная, темноволосая и неподвижная, будто высечена из чего-то столь же эфемерного, как лунный свет и скорбь. На ней надето, похожее на траурное, чёрное платье, словно она приехала в это королевство оплакивать чью-то утрату. В её шелковистых волосах покоится изящная корона из тёмного серебра и аметистов, а руки спокойно сложены на коленях, неподвижные. Будто перед всеми находится отголосок девушки, которая давно перестала жить.

Я перестаю дышать. Один её вид уничтожает меня прямо на месте.

Будто она пытается стать настолько маленькой, настолько тихой, чтобы мир наконец забыл о её существовании.

Невозможно.

Потому что её глаза…

О, небесные ангелы.

Её глаза тёмные. Глубокие. Опустошающие. Подведённые дымчатого цвета косметикой, из-за которой кажется, будто под ними залегли синяки. Они смотрят прямо сквозь меня. До самого, будь оно всё проклято, сгнившего костного мозга. В них столько призраков, словно она оставила саму себя где-то бесконечно далеко отсюда.

Я с трудом сглатываю.

Остановившись у подножия возвышения, я упускаю возможность незаметно забрать нож. Я больше не двигаюсь. Не дышу. Весь двор наблюдает за мной. Король наблюдает за мной. Распорядитель кашляет. Этот кашель словно кричит:

«Выступай, дурак».

Я должен что-то сделать. Пошутить. Кувыркнуться. Сделать колесо. Что угодно. Нужно лишь выиграть немного времени, чтобы придумать настоящий план…

Вместо этого я кланяюсь.

Это совсем не изящный и не отработанный поклон. Слишком глубокий. Неуклюжий. Одну руку я прижимаю к груди, бубенцы же на моём колпаке жалобно позвякивают, словно в знак протеста. Но кланяюсь я не ему.

Где-то глубоко под грудиной я вдруг понимаю: если бы эта принцесса прямо сейчас приказала мне опуститься на колени, я бы опустился.

Выпрямившись, я успеваю подхватить колпак, прежде чем тот слетит с головы, и снова встречаюсь взглядом с этими неземными тёмными глазами. Впервые с того момента, как я вошёл в зал, они смотрят прямо на меня. На её лице всё та же странная меланхолия, о которой говорилось в объявлении.

И вдруг я понимаю, что больше всего на свете хочу прогнать её. Заставить её улыбнуться.

Я и правда дурак, стоящий перед ней в шутовском тряпье, принадлежавшем покойнику, в сапогах, перепачканных грязью, и смотрящий на неё так, словно она — первый вдох, который мне удалось сделать за много дней. Первое настоящее, что я увидел за целую вечность.

И, боги помогите мне, так оно и есть.

— Ну? — произносит король. Его низкий голос густо пропитан вином и насмешкой. — Продолжай, шут.

Моя челюсть сжимается так сильно, что начинают ныть зубы.

Тишина затягивается. Один придворный смеётся. За ним другой. Я чувствую, как жар медленно поднимается по шее, а где-то на самом краю сознания та часть меня, что ещё способна мыслить здраво, отчаянно вопит, чтобы я подчинился этому приказу в последний раз и наконец сделал то, зачем пришёл.

— Я… э-э… — Я прочищаю горло. — Вообще-то я кое-что подготовил. Это было… — Я неопределённо машу рукой, будто пытаюсь поймать слова прямо из воздуха. — Это должно было быть смешно.

По залу снова прокатывается смех. Не вместе со мной. Надо мной.

— Правда в том, — слышу я собственный голос, слишком живой, слишком неотёсанный для этого позолоченного зала, — что на самом деле я вовсе не шут.

Смех обрывается. Король медленно приподнимает одну светлую бровь.

— Этот шутовской наряд я купил два дня назад на последнюю монету, что у меня оставалась. Бубенцы звучат ужасно. От колпака несёт так, будто в нём что-то сдохло. И, по-моему, так оно и есть. — Я дёргаю за потрёпанный воротник. — Жонглировать я не умею. Кувыркаться тоже. Однажды я попытался рассказать шутку в таверне, и один мужик запустил мне в голову картофелиной. Попал прямо сюда. — Я показываю на висок. — До крови. Картофелина, в смысле. Не шутка. Шутка умерла позорной смертью.

Никто не смеётся.

Но принцесса едва заметно вздрагивает уголками губ. Совсем чуть-чуть. Лёгкое движение в уголке её чуть припухшего рта, настолько слабое, что мне могло показаться.

И что-то вспыхивает у меня в груди. Что-то безрассудное.

Двор по-прежнему молчит, пустые взгляды устремлены на меня. Возле возвышения человек с хорьковой физиономией в дорогом шутовском костюме наблюдает за мной, сузив маленькие колючие глазки. На лице короля веселье сменилось холодным раздражением, словно он пытается решить, кто перед ним — хитрец или просто дурак.

Я не обращаю внимания ни на кого из них и смотрю только на неё.

Только на неё.

Её бездонные глаза теперь раскрыты чуть шире, губы слегка приоткрыты, и вот оно — демоны преисподней, заберите меня прямо сейчас, — на её губах появляется едва заметная улыбка. Маленькая. Растерянная. Непроизвольная. Она прорезает эту фарфоровую неподвижность, словно первая трещина на льду перед весенней оттепелью.

Она улыбается. Мне.

И сердце с такой силой ударяется о рёбра, будто сейчас вырвется наружу.

Всё остальное исчезает. Король. Мой провалившийся план мести. Жизнь, которой я, возможно, лишился в тот миг, когда переступил порог тронного зала. Всё вокруг тонет в белой тишине, потому что она улыбается, и это самое сокрушительное зрелище, которое мне доводилось видеть.

Мне нужно уйти. Развернуться и выйти из этого зала, пока я не совершил что-нибудь ещё более безрассудное, чем просто стоять здесь и глазеть на невесту короля, пока сердце творит у меня в груди такое, что, кажется, вот-вот разорвётся.

Я снова кланяюсь, слишком поспешно, и поворачиваюсь, чтобы уйти…

И цепляюсь за собственный, будь он проклят, сапог.

С глухим стоном и крепким ругательством, эхом прокатившимся по всему этому позолоченному залу, я растягиваюсь на каменном полу. Бубенцы на моём колпаке разражаются жалобным дребезжащим звоном. Острая боль пронзает колено. Ладони с хлопком ударяются о шероховатый камень и скользят по нему, обжигая кожу.

Следующее ругательство, которое я шепчу себе под нос, встречает полная, безжалостная тишина. Она же становится болезненным ударом по моему самолюбию. Не оглядываясь, я поднимаюсь на ноги.

И тут один-единственный звук раскалывает тишину, заставляя моё сердце замереть.

Я оборачиваюсь и вижу, как с её мягких, нежных губ срывается тихий, звенящий смешок.

Ещё одно напряжённое мгновение тишины и весь двор взрывается громким хохотом. Распорядитель устало сжимает переносицу.

Но король не смеётся. Он пристально наблюдает за мной, и в его ледяных глазах появляется расчётливый блеск.

Я снова смотрю на принцессу. Одной рукой она прикрывает рот, над её пальцами сияют тёмные глаза, а плечи дрожат от попыток сдержать смех. Какой же это прекрасный звук, словно настоящий звон колокольчиков, а не глухое бряцание бубенцов на моём колпаке. Тёплый. Растерянный. Живой. И весь двор снова затихает лишь затем, чтобы слушать его, словно впервые услышал смех ангела.

Принцесса Серавин смеётся надо мной, над грязью на моих сапогах и моей окончательно растоптанной гордостью, и этим смехом исцеляет что-то сломанное у меня внутри.

Чтобы попасть в этот зал, я отдал своего ангела. А этот зал даровал мне нового.

Король резко подаётся вперёд на троне, и его улыбка становится такой широкой, что искажает красивые черты лица.

— Его, — говорит король, ткнув в меня пальцем.

Колпак съехал набок, колено пульсирует от боли. Я растерянно оглядываюсь по сторонам, понимая, что настал миг моей смерти. Каким-то образом Алдрик понял, что я самозванец, и сейчас меня проткнут мечом. И меня это устраивает, если в последние мгновения жизни я смогу смотреть в её прекрасное, улыбающееся лицо, пока клинок будет рассекать меня.

— Ты настоящий дурак, — говорит король, небрежно взмахнув кубком. Вино выплёскивается через край, окрашивая возвышение алыми потёками. Он подзывает распорядителя. — Выделите ему покои. Накормите, оденьте. Дайте всё, что понадобится. Он сумел рассмешить мою невесту. Объявите об этом всем.

От потрясения у меня едва не подкашиваются избитые колени.

Постой…

Чёрт.

Так не должно было случиться.

Слуга хватает меня и уводит в противоположную сторону тронного зала. Ноги подкашиваются. Весь двор гудит, обсуждая печальную принцессу, которая рассмеялась над худшим шутом во всём королевстве.

Когда меня уводят всё дальше от зала, я всё же решаюсь бросить взгляд через плечо.

Принцесса смотрит на меня со своего трона. Волосы вновь скрывают часть её лица. И всё же, прямо перед тем, как меня выводят за дверь, я замечаю, как на её губах снова мелькает тень той самой нежной улыбки.

Такой мягкой. Такой прекрасной. И… боги, у меня просто нет слов. Нет слов для того, как она сейчас смотрит на меня. Словно я сумел приоткрыть что-то, что она так долго держала взаперти.

Улыбка исчезает, снова прячась за её привычной неподвижностью, но в глазах всё ещё живёт её призрак. Я выхожу из тронного зала с чувством в груди, похожим на падение, на утопление, на то, будто меня затягивает под поверхность чего-то, в чём я не знаю, как выжить.

Я пришёл сюда, чтобы убить жестокого короля.

Но боюсь, что, вместо этого, обрёк себя на совершенно новый круг ада.