Глава 22

Реник

Мне не следовало идти за ней.

Именно эту мысль я заталкиваю в самый дальний угол своего сердца, пока стою среди чёрных живых изгородей ночного сада и смотрю, как моя королева стоит на коленях в мокрой траве, подняв лицо к полной луне.

Но умирающий человек цепляется за всё, что любит. Каждый взгляд на неё словно украденная монета из почти опустевшего кошелька.

А я до последнего вздоха останусь вором. И никогда не умел удержать руки подальше от того, что мне не принадлежит. На ней почти ничего нет. Тонкий шёлк Тренмера — дымчато-серое полотно, которое в её краях ткут неведомо из чего.

Лунный свет проходит сквозь него так же легко, как вода сквозь сложенные лодочкой ладони. Она стоит на коленях среди аконита, распустив тёмные волосы по спине. Её губы беззвучно шевелятся. Она прекрасна. Настолько, что кажется самой богиней, возносящей молитву другой богине.

Ветер меняет направление. И до меня долетают лишь обрывки её слов.

— …забери это желание… — шепчет она. — Вырви его из меня. Выжги. Мне всё равно, какой будет цена…

Моё сердце снова болезненно сбивается с ритма. То самое странное замирание, которое теперь случается каждые несколько часов. Короткая остановка. Тяжёлый толчок. Яд внутри меня отсчитывает время.

— …заставь моё сердце перестать желать их обоих. А если за это нужна жизнь…

Её голос надламывается.

— …возьми мою. Не его. Пусть моя жизнь станет платой за его. Королева в обмен на шута. Сделка так себе… но, говорят, тебе нравятся именно такие.

Даже молясь… Даже отдавая свою жизнь на холодной земле ночного сада… Она всё равно сначала пытается рассмешить тьму.

Боги…

Как же я её люблю.

И именно поэтому закрываю глаза.

И молюсь единственной молитвой, которую вообще способен произнести безбожный вор.

Ни одна богиня никогда меня не слышала. Ни одна не пришла в Харроуглейд, когда началась лихорадка. Но я всё равно поднимаю свою волю к серебряной луне. И молюсь против её желания. Не принимай её сделку. Возьми мою. Позволь ей отпустить меня. Тихо распусти те нити, которыми её сердце связано с моим. Так, чтобы боли почти не осталось. Пусть однажды утром она проснётся и поймёт, что это желание исчезло. Пусть решит, что всему виной время. Она создана для большего, чем оплакивать какого-то шута.

Позволь ей отпустить меня, и я умру благодарным. Умру, смеясь. Похоже, именно для этого и был рождён мой последний смех.

Луна не отвечает.

Проклятые боги…

Луны никогда не отвечают.

Я смотрю, как Сера поднимается с травы. Мокрый шёлк льнёт к её телу. Она идёт вниз по склону к реке, словно сама вода однажды увидела её во сне и теперь зовёт домой.

Обряд полнолуния.

Ну, конечно.

Именно туда она направляется. Дочери Тернового двора совершают омовение в ночь полной луны. Смывают со своей кожи магию прошедшего месяца.

Мне следует уйти. Это её таинство. Я и так уже однажды вторгся в её священный обряд.

К чёрту.

Последняя просьба умирающего человека. Я иду следом через фруктовый сад. Смотрю, как она входит в реку по пояс. Она отпускает на воду свою накидку. Течение подхватывает её и уносит вниз.

И я перестаю дышать…

Совсем не из-за яда.

Лунный свет скользит по влажной коже. Она поднимает руки. Зачерпывает воду ладонями. Снова и снова льёт её себе на плечи. Словно совершает священное омовение. Её губы всё ещё движутся. Она просит богиню безболезненно разбить ей сердце.

И тогда я слышу это. Шаг по илистому берегу. Неторопливый. Намеренный.

Так ступает человек, который слишком долго молчал… И наконец решил показать, что всё это время был рядом.

Мне даже не нужно оборачиваться.

За последние месяцы я слишком хорошо выучил тяжесть этого взгляда. Ледяные голубые глаза с серым ободком. Самая холодная зима во всём дворце.

Я лучше многих знаю, что чувствую, когда король смотрит на меня. Нас связывает одна проклятая кровь.

Он и я.

Самый чудовищный свадебный союз из всех возможных. Мы буквально стали одной плотью.

— Ты наблюдаешь за ней так, словно подглядываешь в замочную скважину, — тихо говорит за моей спиной Алдрик.

Он тяжело вздыхает.

— Я знаю это чувство. Потому что сам смотрю на неё точно так же. И точно так же наблюдал за вами обоими.

Моё сердце на миг останавливается. Я поворачиваюсь. Он один. Без стражи. Без факелов. Без короны. Только король в тёмном дублете с распахнутым воротом. И с его лицом происходит что-то ужасно неправильное. Обычной холодной жестокости больше нет. Только голод.

Алдрик Вэльстром никогда не бывает ничем иным, но под этим голодом скрывается то, что я прежде видел лишь у нищих.

Желание.

Голод человека, которому слишком долго отказывали.

— В библиотеке есть потайная стена, — продолжает он. — И потайной ход в её садовую комнату. Я видел, как она смотрит на тебя через весь мой зал… будто ты — последнее освещённое окно во всём погрузившемся во тьму мире.

Он делает шаг ближе. Моя ладонь болезненно сжимается, ища нож, которого при мне нет. Потому что он всё ещё хранит его у себя.

— Я знал с самого начала, шут. Всё это время. Стоял в темноте и смотрел, как моя невеста оживает под руками другого мужчины. И знаешь, что я при этом чувствовал?

— Наверное, непреодолимое желание кого-нибудь убить, — отвечаю я.

И понимаю, что страха во мне больше не осталось. Его давно вытеснила усталость.

— Да, — спокойно соглашается он. — Я смертельно ревновал.

В темноте его взгляд сужается, не отрываясь от меня.

— Она ни разу не посмотрела на меня так, чтобы ожить. И знаешь… я даже не думал, что мне это нужно. Меня обманом втянули в этот брак. Но потом…

Он замолкает и едва заметно пожимает плечами.

— Потом я увидел её. И захотел. С первой же секунды она стала для меня всем. Но себя она отдала другому. Какому-то проклятому богами шуту.

— Ты мог просто убить меня.

Он тихо усмехается. Смех больше похож на сорванный выдох.

— И потерять её окончательно?

Он слегка склоняет голову.

— Я тоже знаю, каково это — довольствоваться крохами, шут. Радоваться даже самой маленькой частичке. Если бы я избавился от тебя, я всё равно не получил бы её целиком. Так не правят целым королевством.

Сера замирает. Она заметила нас. Стоит по пояс в воде. Лунный свет серебрит её плечи. Подбородок гордо поднят. Она не пытается прикрыться. Не убегает. Она смотрит на своего мужа и своего возлюбленного, стоящих всего в нескольких шагах друг от друга на берегу.

И, кажется… В этот самый миг принимает какое-то решение. До конца своих дней я буду задаваться вопросом, что именно произошло тогда в её душе.

Позже она назовёт это милосердием. Одним единственным актом милосердия к умирающему человеку, который ещё не знает, что умирает. Но я видел её лицо. И никогда прежде милосердие не было так похоже на голод.

— Войди в воду, Алдрик, — говорит она.

И король Крейвенхолта… Завоеватель. Тиран. Человек, которого невозможно насытить… Подчиняется своей жене так же покорно, как только что признался.

Он раздевается прямо по дороге к ней. Входит в реку. И Сера принимает его так, как подобает богине. Без малейшего содрогания. Без отвращения.

А я стою на берегу, не в силах пошевелиться. Моё больное сердце снова сбивается с ритма. Я смотрю, как она направляет его руки. Как впервые дарит ему то, чего не давала никогда. Ни в их брачную ночь. Ни в одной из постелей того каменного дворца. На этот раз… Добровольно.

А потом Алдрик поворачивает голову. Находит меня взглядом в темноте. Под серебристым светом луны его глаза почти такие же бесцветные, как волосы. И впервые жестокость в них уступает место чему-то другому. Опасности… Совсем иного рода.

— Подойди, Реник.

Не «шут». Не «дурак».

Он произносит моё имя. И это убивает меня сильнее любого клинка.

Он знает… Или, может быть, всегда знал.

И всё происходящее — самая странная казнь, которую когда-либо придумали.

К чёрту. Мне вдруг становится всё равно.

— Иди сюда, Реник, — говорит он. — Прикоснись к нашей девочке. Почувствуй, как она жаждет наших прикосновений.

«Наших».

Господи… Небеса и преисподняя… Одно это слово обжигает мои вены желанием. Я вхожу в реку.

Вода ледяная. Настолько, что моё изношенное сердце снова болезненно дёргается. А потом под водой её ладонь находит мою. И холод исчезает. Мы окружаем её. Король и шут. Её враги. Её возлюбленные. Её мужчины. И то, что происходит дальше… Это уже не просто близость. Не просто плотская страсть. Этого в моей жизни было достаточно.

Это…

Литургия.

Священное причастие.

Мы поклоняемся своей королеве так, как утопающий поклоняется воздуху.

Его губы касаются её плеча сзади. Мои — её горла спереди. Её пальцы запутываются в его волосах. Ногти оставляют дорожки на моей спине. Луна льёт на нас своё серебро. Она — единственный свидетель происходящего.

Сера тихо вздыхает у моей челюсти. Откидывается назад, прижимаясь к его груди. И в одном дыхании произносит сразу два наших имени, переплетая их так, словно они выросли из одного и того же тёмного корня.

Так оно и есть. В этом весь ужас. И всё милосердие.

Я держу её в объятиях. И сквозь её тело чувствую биение его сердца. Сильного. Удивительно сильного. Питающегося тем, что оно медленно забирает у моего.

Я прижимаюсь холодными губами к её влажному плечу. А он поднимает край её тонкой шёлковой сорочки. Она обвивает ногами мою талию. И я вхожу в свою отравленную принцессу.

И, боги…

Чёрт возьми…

Это само по себе похоже на тёмную магию. Вода замедляет каждое движение, превращая его в мучительно медленный ритм. Прижимает нас друг к другу ещё теснее.

Из её мягких губ срываются низкие, хриплые стоны. Я накрываю её губы своими. Провожу языком по её губам. Наши языки сплетаются. Я чувствую её вкус. И поглощаю её без остатка.

Алдрик начинает медленно двигать её бёдрами, прижимая к себе сзади. Склоняется к её уху, шепчет слова поддержки, восхищения, распаляет её ещё сильнее. Его ладони скользят по её прекрасной груди, ласкают соски, и от этого она всё крепче сжимает меня вокруг себя, пока я уже не начинаю сыпать проклятиями прямо ей в губы.

Ещё один медленный, чувственный перекат её бёдер, и я погружаюсь в неё до самого конца. Наслаждение вырывается из меня вместе с дрожащим стоном. Я утыкаюсь лицом ей в шею, срываясь на хриплый выдох. Её жар полностью окутывает меня. Всё моё тело содрогается, мышцы сводит сладкой судорогой, когда оргазм накрывает меня, и я в последний раз глубоко толкаюсь, отдавая ей всего себя без остатка.

Я медленно целую её и осторожно выхожу из неё, позволяя Алдрику занять моё место. Отступаю назад и становлюсь за спиной Серы.

Наши взгляды встречаются. Он уже снова возбуждён. Его губы приоткрываются от ощущения, когда он входит в нашу девушку.

— Боги… любимая, ты сводишь меня с ума самым прекрасным способом, — хрипло бормочет он.

Мышцы на его теле напряжённо перекатываются под рябью воды. Он движется быстрее меня. Жаднее. Голоднее. Стиснув челюсти, он яростно входит в неё, одновременно отдавая мне приказы:

— Выше… Подними её бёдра. Прикоснись к ней… К груди. К ней самой.

Её ягодицы трутся о мою всё ещё твёрдую плоть. Клянусь всеми богинями, которым она молится, — одного ощущения её мягкой влажной кожи достаточно, чтобы я оказался на грани. Мне вдруг приходит в голову грязная мысль, что совсем недавно Алдрик уже кончил в неё именно здесь, и это неожиданно добивает меня.

Я не выдерживаю. Срываюсь прямо ей на кожу. Над её плечом появляется его лукавая улыбка.

Он ещё сильнее врезается в неё, требовательно, жадно догоняя и своё удовольствие, и её. По моим раскалённым венам проносится разрушительная дрожь.

— Потрогай её, — приказывает он. — Там.

Я подчиняюсь.

Просовываю руку между их тесно прижатыми друг к другу телами, и меня снова захлёстывает возбуждение от того, как напрягаются его мышцы при каждом глубоком толчке.

Моя грудь тяжело вздымается.

Я ласкаю её до тех пор, пока она не начинает всхлипывать, умоляя ещё. Пока удовольствие не поднимается в ней слишком высоко. Её тело извивается между нами. Я продолжаю свои движения, а Алдрик всё сильнее входит в неё. Вода разбивается о наши тела. И Сера рассыпается на части прямо в наших объятиях.

Опьянённый её оргазмом, Алдрик отдаётся своему собственному наслаждению. Его бёдра яростно двигаются, снова и снова погружаясь в неё, пока наконец из его груди не вырывается глухой рык, а челюсть не сводит от напряжения.

Он не останавливается, пока её тело не начинает дрожать от последних волн удовольствия, а сам он полностью не выдыхается.

Их дыхание тяжело клубится в прохладном ночном воздухе. Сера медленно целует его. Нежно. Ласково. Даря ему столько же себя, сколько и мне. Под водой её рука всё так же крепко сжимает мою.

Алдрик кладёт ладонь мне на затылок. Его украшенные перстнями пальцы притягивают меня ближе, словно окончательно соединяя нас в этом мгновении.

После этого Сера просто лежит между нами на мелководье. Её тёмные волосы веером расходятся по серебристой поверхности реки. Алдрик осторожно убирает прядь с её лба с такой нежностью, существование которой я раньше никогда бы ему не приписал.

И она позволяет. Даже сама прижимается щекой к его ладони. Потом целует его. Неторопливо. Добровольно.

Под водой её рука по-прежнему держит мою. Её губы касаются его губ. Я смотрю на них… И жду, когда ревность наконец выпотрошит меня.

Но этого не происходит. Потому что это уже гораздо больше, чем милосердие. Это доказательство того самого тёмного семени, которое прорастает и в ней, и во мне. Семени, посеянного её собственным проклятием. Её руками. Её волей.

Она связала наши судьбы волчьим аконитом, ненавистью и любовью.

А магия всегда видит истину.

Возможно… Она увидела ту правду, которую никто из нас так и не осмелился произнести вслух. И всё это время молча выращивала её во тьме.

Может быть… Теперь мы все прокляты. Все трое.

Один корень. Один стебель. И эта тёмная жажда — не расплата после греха. Она и есть сама расплата.

Грех и наказание срослись в одно целое. Так же неразделимо, как и мы сейчас в этой воде. Потому что, даже понимая, что умираю… Капля за каплей. Вместе с этим жестоким королём… Я всё равно жажду именно этого. Смотреть, как он поклоняется ей. Запутаться втроём в этой паутине желания так крепко, чтобы внешний мир уже не смог найти ни одной нити, за которую можно потянуть.

Возможно…

Именно об этом предупреждала Сера, когда говорила, что за магию придётся платить.

Не нашими жизнями. А медленным, мучительным увяданием наших душ.

Я держу её в воде. Вода держит её. Сера удерживает нас обоих.

И я задаю луне тот вопрос, который так и не сумел вложить в свою безбожную молитву.

Какую любовь вообще можно найти в этом мире?

Луна ничего не отвечает. Чёрт, луны никогда не отвечают.

Но сердце Серы бьётся о мои рёбра, сердце короля стучит сквозь её кожу в мою, а моё собственное ковыляет между ними, цепляясь за то время, что ему ещё осталось.

Пусть приходит расплата.