Глава 21

Серавин

Меньше чем через неделю я понимаю, что что-то не так.

Я продолжала осторожно подмешивать яд Алдрику. Но когда заметила, что его здоровье начало восстанавливаться, увеличила дозу. Теперь в его вино попадали уже две капли вместо одной.

И всё же он оставался удивительно здоровым. Словно черпал силы и исцеление из какого-то неизвестного источника, что заставило меня усомниться во всех случаях, когда мои снадобья не действовали на него.

Заставило усомниться в себе. В собственных способностях. В рецепте моей матери. Потому что сегодня Алдрик выглядит таким же полным сил, как и прежде.

Даже более жестоким. Более ненасытным.

Он снова бродит по дворцу с той же беспокойной жаждой. Охотится за королевством и за собственной королевой.

Если уж на то пошло, кажется, будто он стал только сильнее.

И, наблюдая за ним через весь Большой зал, я чувствую, как в животе медленно сворачивается ледяное подозрение. Сонное зелье, которое должно было свалить его во время праздника, лишь сделало его ещё наглее.

Так же, как и то, что я дала ему в нашу брачную ночь.

Теперь и мой яд — самое надёжное, самое выверенное средство из всего тёмного арсенала Тернового двора — больше не пускает корней в его теле.

Этого просто не может быть. Во всяком случае, если речь идёт о естественных причинах.

Пока я иду по залу, перед глазами всплывает множество мелочей. Алдрик никогда не пьёт из кубка, если не видел собственными глазами, как его наполняли.

Каждое утро к нему приходит один и тот же слуга. Сгорбленная старуха, которую я лишь несколько раз замечала мельком. Она всегда несёт в его покои накрытый крышкой кубок.

Раньше я думала, что это обычный настой от головной боли. Средство от похмелья. Или очередная прихоть тщеславного короля. Но что, если это нечто совсем другое? Защита? Что, если Алдрик Вэльстром, успевший нажить врагов почти во всех королевствах и обескровить остальные, держит где-то в недрах дворца собственного тёмного мастера?

Ведьму. Травника. Колдуна.

Кого-то, кто ежедневно поит его снадобьем, делающим его кровь невосприимчивой к любому яду.

Но под этим беспокойством скрывается ещё кое-что. Холодное. Любопытное. Если у него действительно есть противоядие… Значит, существует рецепт. А если существует рецепт, значит, существует и слабое место.

То самое, которое мне необходимо найти, если мы с Реном хотим обрести свободу.

Мой взгляд находит его по другую сторону зала. Он, как обычно, прислонился к колонне в своём шутовском костюме.

На одно мимолётное мгновение наши взгляды встречаются. И за этот единственный вдох между нами снова проносится всё то опасное, тяжёлое чувство, которым мы стали друг для друга.

Он едва заметно кивает. Приглашает встретиться позже. В нашем месте.

Я глубоко вдыхаю.

Позволяю этой надежде снова разжечь во мне решимость. И продолжаю наблюдать за королём, выслеживая источник его загадочной защиты. Несколько дней подряд я следила за его покоями. Незаметно сопровождала старуху до самых тёмных дворцовых подвалов. Разговаривала с Изольдой, пытаясь найти хоть какой-то ответ в её знаниях древних ремёсел.

А сейчас… Сейчас мне просто хочется хоть ненадолго забыться. Раствориться в его объятиях. Хотя бы на несколько минут перестать думать. Перестать бояться.

Когда я вижу, что Алдрик направляется в сторону военного зала, то, воспользовавшись моментом, ускользаю от Изольды и спешу в северное крыло дворца.

Едва дверь тайной библиотеки закрывается за нами, его губы находят мои. Он целует меня так жадно… Будто не прикасался ко мне целую вечность.

Я приподнимаю его тунику, чтобы коснуться губами тёплой кожи. И моё сердце замирает. Вдоль ключицы по внутренней стороне руки рассыпаны синяки. Жёлто-зелёные следы старых кровоподтёков переплетаются с новыми, густо-лиловыми.

Их становится всё больше.

Страх сжимает меня ледяными тисками. Потому что я понимаю. В одно ужасное мгновение понимаю всё. Никакой ведьмы в подвалах нет. Никакого тайного противоядия, объясняющего странную неуязвимость Алдрика, тоже не существует. Дело вовсе не в крови Алдрика. Дело в крови Рена.

— Милостивая богиня… — едва слышно шепчу я, осторожно проводя пальцами по его коже.

— Сера… — тихо произносит Рен.

И только теперь… Слишком поздно… Я замечаю, насколько поверхностным стало его дыхание.

Я сглатываю.

Пальцы медленно скользят вдоль синяков на его ключице.

— Когда они появились?

Он опускает взгляд. Пожимает плечами. Но даже это простое движение причиняет ему боль. Я замечаю едва уловимую гримасу.

— Не знаю. В последнее время у меня синяки появляются слишком легко. Наверное, просто стал неуклюжим шутом.

Он пытается криво улыбнуться.

— Профессиональный риск.

— Глупости.

Мой голос звучит резче, чем мне хотелось.

— Ты вор. И очень хороший вор. Хорошие воры не бывают неуклюжими.

Я прижимаю ладонь к его груди. И чувствую под ней, как его сердце вдруг болезненно… Слишком знакомо… Сбивается с ритма.

То же самое, что я почувствовала, когда коснулась ладонью груди Алдрика, проверяя, дышит ли он.

Нет.

— Как давно… — слова с трудом срываются с моих губ. — Как давно ты плохо себя чувствуешь?

Его прекрасное лицо становится непроницаемым.

Он не отвечает.

Но его молчание говорит само за себя.

— Скажи мне, — требую я.

Я вижу, как он решает, солгать мне или нет. Его ладонь накрывает мою. Ту, что лежит на его сбивающемся сердце.

Светлый и тёмный глаза становятся мягкими. Печальными. Невыносимо нежными.

— С тех пор, как ты начала подмешивать яд, — тихо говорит он.

Я медленно качаю головой, отказываясь верить.

Он сильнее прижимает мою ладонь к своей груди, чтобы я снова почувствовала, как сердце пропускает удар.

— Я надеялся, что ошибаюсь, — говорит он. — Надеялся, что всё это лишь у меня в голове.

И в этот миг весь мой мир рушится. Я вспоминаю, каким уставшим стал Рен. Как решила, что всему виной напряжение, под которым мы оба жили. Но теперь я вижу. Лицо у него стало сероватым. Он похудел. У него дрожат руки. И теперь появился кашель. Сухой. Тихий. Каждый раз он прячет его, уткнувшись в плечо.

И теперь я понимаю. Всё.

Почему яд не действовал на Алдрика. Что за неправильность я чувствовала в стенах дворца и никак не могла объяснить.

Проклятие не подвело меня. Я вплела в волчий аконит свою ненависть. Связала с ним всё своё отвращение к королю. И выпустила эту силу в его кровь, чтобы уничтожить его. Но магия коварна. Она видит нашу истинную сущность. Всё, что скрыто в глубине сердца. Весь этот тёмный, переплетённый клубок чувств. И теперь… Слишком поздно… Я понимаю, что проклятие, наложенное на Алдрика, связало воедино мою ненависть и мою любовь.

Пока король чахнет… Чахнет и Рен.

Моё сердце удерживает их обоих в какой-то извращённой форме любви. И магия сплавила их судьбы.

Вот она.

Цена.

Моя цена.

— Ох, Рен… Прости меня…

Я беру его лицо в ладони, и он позволяет. Между нами раскрывается нечто огромное. Ужасное. Такое же всепоглощающее. Там, у самых корней… В той глубокой почве, откуда Терновый двор черпает свою магию… Любовь и ненависть растут из одного стебля. Две величайшие страсти. Две величайшие силы.

И я без остатка вложила их обеих… В этих двух мужчин. Это я соединила их. Я связала мужчину, которого поклялась убить… С мужчиной, за которого сама готова умереть. Переплела их судьбы, словно две лозы на одной шпалере.

Так, что яд, предназначенный одному… Питается жизнью другого.

Убивая своего врага, я убиваю любимого.

Каждая капля, что я подмешивала в кубок Алдрика.

Каждая терпеливо отмеренная порция смерти одновременно доставалась и Рену.

Моими собственными руками.

Я убивала его.

Осознание поднимается к горлу жгучей кислотой. Я прижимаюсь лбом к его груди. Слушаю слабое биение сердца. Рен обнимает меня, стоя на ногах, которые уже едва держат его. Потом медленно опускается вместе со мной на пол. Крепче прижимает к себе.

— Теперь ты понимаешь, что со мной происходит, — наконец тихо говорит он.

Я не могу поднять на него взгляд.

— Это проклятие, — честно отвечаю я. — Ты связан с ним. И пока он умирает… ты…

Я не могу произнести последнее слово. Наступает долгая пауза. Потом он тихо говорит:

— Но Алдрик больше не чахнет…

Фраза обрывается. Будто истина приходит к нему в ту же секунду, когда он произносит эти слова. Я вскидываю голову. Во мне кипит горе, смешанное с яростью.

— Я ещё не до конца понимаю, как именно это работает… Но похоже… каким-то образом его жизненная сила высасывает твою. Не знаю, умрёт ли в итоге он… но…

Рен едва заметно кивает.

— Зато умру я.

Если я продолжу поить Алдрика проклятым ядом. А может, даже если перестану.

Рен поднимает наши сцепленные руки и касается губами моих костяшек. Его губы холодные. Слишком холодные.

— Ты не должна останавливаться, Сера, — тихо говорит он. — Это твой единственный шанс обрести свободу. Пусть даже всего лишь шанс.

Его светлый и тёмный глаза встречаются с моими.

И в них совсем нет страха. Только та самая невыносимая нежность, которая разрушала меня с самого дня нашей первой встречи.

— Пусть яд доведёт дело до конца, — продолжает он. — Позволь ему завершить начатое. Позволь ему забрать его… и меня вместе с ним. А сама уйди из этого дворца. Вернись домой в Тренмер.

Из моего горла вырывается надломленный звук.

— Нет, — твёрдо говорю я. — Ты же понимаешь, что я не смогу так поступить.

Он касается моего подбородка.

— Тебя отправили сюда, чтобы убить жестокого короля.

Его большой палец медленно проводит по моей щеке.

— Ради этого ты пересекла полмира. И ты почти у цели. Не отказывайся от своего предназначения… и не губи свою жизнь ради шута с бубенцами. Когда я встретил тебя, я уже был обречён. Я смирился с этим задолго до того, Сера.

Слова вырываются из меня резко, дрожащим от ярости голосом:

— Ты настоящий дурак, если думаешь, что я куплю свою свободу ценой твоей жизни, Реник Эшборн.

Он смотрит на меня с такой печальной, такой бесконечно нежной любовью, что у меня почти разрывается сердце.

— Другого выхода нет, принцесса.

Во мне вскипает упрямое, непреклонное решение.

— Значит, я его найду.

Я беру его лицо в ладони. Моего прекрасного дурака. Того, кто однажды вытащил меня с самого края бездны.

— Это я сотворила эту магию. Я связала это проклятие. И если клинок способен нанести рану, значит, он способен и исцелить её. Клянусь Морришан. Клянусь Нитерой. Клянусь каждой богиней моей крови и каждой каплей яда в моих венах. Я не позволю тебе умереть.

И я говорю это всем своим существом.

Даже несмотря на то, что где-то под нами жестоким сном спит король, в чьих жилах течёт моя ненависть. Даже несмотря на то, что в моём расколотом сердце продолжает звучать страшная истина: чтобы спасти любимого шута, мне придётся каким-то образом сохранить жизнь тому самому королю… предать своё предназначение, свою клятву… свою мать.

Я покидаю Рена ещё до заката. Оставшись одна в своих покоях, достаю книги матери.

И начинаю. При свете свечей. Стоя на коленях. Вознося молитвы богине. Ищу способ исправить то разрушение, которое сама же и сотворила.

Спустя несколько часов Изольда находит меня сидящей на полу спальни.

Я прислонилась спиной к шкафу, испещрённому зарубками. Колени подтянуты к груди. Взгляд пустой и потерянный. Ей достаточно одного взгляда на моё лицо. Она молча пересекает комнату и опускается рядом на холодный каменный пол. В её мягких глазах читается тревога и мольба.

И тогда я рассказываю ей всё.

Долгое время она молчит. Лишь берёт мою руку в свою.

Её большой палец медленно гладит костяшки моих пальцев. Точно так же, как когда-то в детстве, когда я просыпалась от кошмаров в чёрной каменной крепости.

— Ты ведь знаешь, что сказала бы твоя мать, — наконец тихо произносит она.

— Что за любую магию приходится платить, — отвечаю я.

Во рту остаётся привкус пепла.

— Любое колдовство. Любое зелье. Любой зов к богине требует платы. Всегда есть обмен. Жертва за всё, о чём ты осмеливаешься просить Морришан.

Я смеюсь. И этот смех звучит ужасно. Сломано.

— Какая страшная цена.

Я отворачиваюсь к холодной каменной стене.

— Этой ценой станет он. Иначе меня навсегда изгонят из собственного дома.

Моя миссия была предельно ясной. Долг Тренмера перед этой короной нельзя было оплатить одной лишь свадьбой. Отец никогда больше не позволит мне назвать Тренмер своим домом. А матери придётся с этим смириться.

Я качаю головой.

— А ведь проклятие может вообще не сработать, — тихо говорю я. — Может, оно даже не убьёт короля. И тогда я потеряю его… пожертвую жизнью Рена напрасно. Как же я сумела всё так разрушить?

Изольда долго молчит.

А потом очень осторожно, тем самым голосом, которым говорит лишь тогда, когда собирается открыть мне истину, которую я не хочу слышать, произносит:

— Магия коварна… потому что коварно человеческое сердце. Думаю, в конце концов ты поймёшь, что это никогда не было твоим истинным желанием, Сера.

Я замираю. Её тёмные глаза спокойно и печально смотрят прямо в мои. И вдруг вся ловушка становится очевидной. Чтобы сохранить мужчину, которого я люблю… Мне придётся сохранить жизнь мужчине, которого я ненавижу.

Чтобы спасти Рена, мало пощадить Алдрика. Мне придётся принести жертву.

Клинок, который выковала моя мать. Клинок, отправленный из нашего мрачного королевства в дом тирана ради одной-единственной цели… Должен вернуться в ножны.

Я должна бы чувствовать горечь. Ярость. Отчаяние от проваленной миссии. Боль от потерянного дома. Но вместо этого…

О богиня, прости меня…

Первым меня захлёстывает совсем другое чувство.

Облегчение.

Потому что где-то в самой глубине моей души живёт предательская часть меня… Та, что совсем не хочет смерти короля.

Я ненавижу Алдрика Вэльстрома. Правда ненавижу. Я помню каждый день его жестокости. Помню его зубы на своей коже. Его пальцы, оставлявшие синяки на моих запястьях.

Все причины ненавидеть его настоящие. Они глубоко вырезаны во мне. И всё же… И всё же за эти долгие, странные недели… За время этого странного ухаживания… Среди стен этого дворца… Во всех наших острых словесных поединках… В этой страшной притягательности мужчины, который умеет читать моё тело… Наряду с ненавистью выросло что-то ещё.

Может быть, ещё не любовь.

Но нечто, питающееся теми же самыми корнями. Нечто, что вспыхивает всякий раз, когда он одновременно жесток и ослепительно умён. Нечто, что откликнулось ему в нашу первую брачную ночь, когда моё тело предало меня и воспламенилось против моей воли. Нечто, что не хочет жить в мире, где его больше нет… Даже если одновременно мечтает увидеть его наказанным за всё зло, которым он этот мир наполнил.

Вот она. Правда, от которой я так долго убегала. Глубже любого яда. Глубже синяков на теле Рена.

Моё сердце удерживает их обоих. В какой-то искривлённой, запутанной, одинаково всепоглощающей жажде.

Тьма и свет внутри меня.

Клинок… И девушка.

Алдрик питает ту часть меня, которую выковала моя мать. Рен — ту часть, которая сумела пережить эту ковку.

Я не просто хочу их обоих. Они нужны мне. Целиком. Оба. Одинаково.

И самым смертоносным оружием, которое я когда-либо носила в себе, был не клинок. И даже не яд, текущий по моим венам.

А моё собственное…

Разделённое сердце.