Глава 23

Серавин

После той ночи на реке мы с Алдриком теперь делим одну спальню. Сегодня ночью здесь и Рен, но к утру он уйдёт. Ещё до рассвета, пока дворец спит, он незаметно проскользнёт по тёмным коридорам обратно в свои покои, подальше от чужих глаз.

А пока… Я лежу между ними. И слушаю, как три сердца бьются в одном ритме.

От неожиданности я почти перестаю дышать.

За окнами уже начинает рассветать.

И, прежде чем осознание того, кем мы стали, снова сложится в нечто, с чем мне придётся выйти в дворцовые коридоры всего через несколько часов… Я впервые осмеливаюсь надеяться. Это просто сердца. Они больше не сбиваются одновременно. Не повторяют один и тот же болезненный ритм.

Уже несколько недель мои ладони лежали на их груди.

Одной груди я касалась с любовью. Другой — с намерением убить.

И, Морришан, прости меня…

Иногда я сама переставала понимать, где одно, а где другое. И каждый раз под кожей чувствовала одно и то же страшное совпадение.

Пульс Алдрика. Пульс Рена.

Они отзывались друг другу через весь дворец, словно колокола на двух далёких башнях.

Одинаковый сбой. Одинаковая запинка. Моё проклятие дирижировало обоими одной безжалостной рукой. Теперь же сердце Рена медленно и глубоко бьётся под моей ладонью. Ровно. Спокойно. А сердце Алдрика под другой ладонью живёт собственной жизнью. Быстро. Беспокойно. Так бьётся сердце короля, которое даже во сне продолжает чего-то жаждать.

Связь исчезла. Три сердца. Три разных ритма.

И я вдруг вспоминаю тот урок танцев в залитой солнцем комнате. Моя ладонь лежала тогда на груди шута. Я объясняла ему, что ритм нужно чувствовать здесь. Именно я однажды научила его этому ритму.

Женщина, которая синхронизировала его сердце со своим… И той же самой рукой сотворила тёмную магию, чтобы это сердце остановить.

Теперь же заклятие исчезло.

Я так резко сажусь в постели, что простыня соскальзывает с них обоих.

Они сонно шевелятся.

Осторожно я снова прижимаю ладонь к груди Рена.

Закрываю глаза. И мысленно тянусь сквозь кожу, кровь и мышцы туда, где со дня моей свадьбы жило проклятие из волчьего аконита.

Там больше ничего нет. Ни шипа. Ни свернувшейся тёмной отравы. Только человек. Просто сердце. Измученное. Усталое. Упрямо продолжающее жить.

И, о, чудо. Оно бьётся.

— Сера…

Рен произносит моё имя сонным, хриплым голосом. Накрывает мою ладонь своей. Тёплой. Его рука тёплая.

— Оно исчезло… — шепчу я.

Но он уже снова засыпает. Сон утягивает его обратно. Я проверяю ещё раз, потому что не доверяю самой себе. Этому внезапному счастью. Заклятие не ослабло. Не затаилось, как иногда делают проклятия, пережидая до следующего полнолуния. Оно исчезло. Было разрушено до самого основания.

Я выбираюсь из кровати и бегу к окну. Вглядываюсь в сад. Туда, где растёт мой волчий аконит. Все цветы распустились. Все до единого. И обращены в нашу сторону.

Хотя ночью аконит не цветёт. И за всю историю моего рода этого никогда не случалось.

Морришан…

Терпеливая Тьма. Богиня шипов. Та, что умеет ждать.

Она была здесь. И всё ещё здесь. Я чувствую это по тому, как сама темнота становится мягче по краям. По запаху раздавленной зелени. Речной воды.

И вдруг понимаю… Чего именно она ждала всё это время.

Не моих молитв.

Я принесла ей их бесчисленное множество.

Не моей жертвы.

Она так и оставила ту сделку нетронутой на алтаре. Богини тьмы не дают взаймы.

Что бы там ни утверждали расчётливые книги моей матери.

Она ждала правды. Моей правды.

Проклятие сплелось воедино потому, что и я сама была расколота. Любовь и ненависть переплелись внутри меня. Я вкладывала их обеих в одну и ту же магию. Одной и той же рукой. Продолжая клясться богине и самой себе, что во мне живёт только ненависть.

Но магия всегда знает правду.

Моё колдовство оказалось честнее меня самой. Даже тогда, когда я ещё не могла быть честной. Поэтому оно связало то, что я сама отказывалась разделить. Питалось тем, чему я не решалась дать имя.

И в конце концов утащило бы их обоих в могилу… По-прежнему спутанных узами моей собственной лжи. До той самой ночи на реке. Пока я не вошла в её воды под её луной. И не обнажила перед богиней всю свою душу. Всю правду своего расколотого, ненасытного сердца. Без остатка. На раскрытых ладонях. Чтобы богиня наконец смогла её увидеть.

— Что случилось? — тишину нарушает глубокий голос Алдрика.

— Серавин. Говори. Сейчас же.

Он произносит это так, как говорит всё остальное. Ровно, требовательно — как король, на чьих плечах лежит тяжесть короны. Но большой палец осторожно стирает слезу с моей щеки с такой нежностью, которой нет в его ледяных глазах.

Полы его ночной рубахи распахнуты, открывая рельефную грудь.

Покров Нитеры…

Даже весь Терновый двор не смог бы подобрать слов для этого. Для того, что я влюбилась в короля, которого поклялась убить. В человека, чьё жестокое правление должна была оборвать.

— Проклятие разрушено, — говорю я.

Я вижу, как он осмысливает мои слова. На его лбу появляется складка недоумения. Глубоко вдохнув, я собираюсь с силами. И в предрассветной темноте рассказываю ему всё.

Про волчий аконит. Про заклятие. Про поручение моей матери. Про миссию Тернового двора. Обо всём. Обо всём без утайки. Моя исповедь звучит едва слышным шёпотом у его плеча, пока Рен спит в нашей постели.

Я признаюсь своему мужу-тирану, что несколько месяцев пыталась его убить.

Он долго молчит.

А затем уголок его губ приподнимается в самодовольной усмешке.

— Я знаю, — спокойно отвечает он. — Я прекрасно осведомлён о том, откуда ты родом, любовь моя. Как думаешь, почему каждое утро я пил столько настоек? Заполучить тебя стоило любого риска.

Он усмехается.

А потом уже тише, не сводя с меня своих бледных глаз, добавляет:

— Ты стала первой, кто вообще осмелился попытаться. Наверное, именно поэтому я так и не смог держаться от тебя подальше.

Страх сжимает мне горло.

— Откуда… ты мог знать?

Он берёт моё лицо в ладони.

Его дыхание касается моих губ.

— Хочется верить, что с тех пор ты всё-таки отказалась от этой затеи.

Его улыбка становится шире. Лукавой. Почти дьявольской.

— Если только это не какая-нибудь особенно извращённая форма любовной прелюдии. Мне всё-таки хотелось бы остаться в живых, жена. Лучше просто целуй меня, пока сердце не разорвётся. Уверяю, вреда будет ничуть не меньше.

И, прежде чем я успеваю возразить или оттолкнуть его, он впивается в мои губы поцелуем.

Жестокий человек не меняется за одну ночь, проведённую в реке.

И пусть я люблю такого человека… Я не дура. Я читала дворцовые летописи скорби. Я пересчитала все его грехи. Я знаю, что означает тот факт, что он запечатал крыло своей матери вместо того, чтобы оплакать её.

Мальчик, который предпочёл жестокость скорби. Потому что кто-то однажды научил его: горе — это слабость. А слабость убивает.

Кем бы ни становился теперь Алдрик Вэльстром… Ему ещё предстоит пройти очень долгий путь. И расплатиться по огромному долгу. И я намерена стоять рядом. Следить, как он выплачивает каждую его часть. Но, когда я позвала его в воду… Он пришёл.

И не попросил ничего, кроме права любить.

Даже богиня шипов способна расцвести ради такой просьбы.

— Чёрт… вот так, — выдыхает Алдрик прямо в мои губы.

Потом переводит взгляд на Рена. По-настоящему смотрит на него. Без короны. Без трона.

— Может, разбудим его? Расскажем?

— Этот дурак будет жить, — вдруг раздаётся сонный голос Рена. — И этот же дурак хотел бы официально зафиксировать, что умер от любви, а воскрес ещё до завтрака. Такие истории обеспечивают бесплатную выпивку до конца жизни.

— В моём королевстве ничего не бывает бесплатным, — сухо отвечает Алдрик.

— Ничего не было бесплатным, — поправляет его Рен. — Новое постановление. Слышал, у королевы слишком доброе сердце.

И… Алдрик смеётся.

Я уже слышала его смех. Он смеялся над чужими страданиями. Над чужой гибелью. Громко. Посреди зала, наполненного страхом. Но такого смеха я ещё никогда не слышала. Короткого. Искреннего. Будто он сам удивился тому, что способен смеяться именно так.

Лицо Рена озаряется торжеством. Словно рассмешить короля и было тем самым предназначением, которое он наконец исполнил.

Мы одеваемся в сером утреннем свете. По всем законам мира сейчас должно быть неловко. Должно быть невозможно. Ни в одном королевстве не существует этикета для подобной ситуации. Но всё происходит тихо. Естественно. Почти по-домашнему. Пальцы Рена затягивают шнуровку на моей спине. Алдрик тем временем собирает мои волосы, убирая их с плеч.

За дверями нас уже ждёт дворец. И весь мир вместе с ним. Меня ждёт моя мать. Ждёт её неоплаченный клинок. Ждёт дом, который продал меня. Ждёт лорд на востоке, разжигающий восстание. Ждёт двор, который без колебаний сжёг бы нас троих на одном костре, если бы узнал то, что знает только река.

Разрушить проклятие — не значит изменить королевство.

Я прекрасно понимаю разницу.

Но у самого порога Большого зала, прежде чем наши дороги вновь расходятся к отдельным жизням и отдельным маскам…

Рен ловит мою руку. Переворачивает ладонь. Прижимается губами к самому её центру. Туда, где огрубела кожа от ядов. Туда, где моя магия живёт прямо под кожей. Он целует самую опасную часть меня.

Медленно. Осознанно. Как клятву.

— Днём я всегда буду приходить к тебе, — шепчет он.

Дневной свет. Садовые комнаты. Смех в заброшенных библиотеках. Он дарит мне день. Потому что именно он первым принёс солнце в этот дворец.

А Алдрик подходит с другой стороны. Берёт меня за подбородок своей рукой, украшенной перстнями. В сером свете вокруг его бледных глаз всё ещё живёт тьма. И я понимаю… Без неё он перестал бы быть собой.

И, богини простите меня…

Я не хотела бы видеть его другим.

— А ночью к тебе буду приходить я, — говорит он.

Ночные часы. Время голода. Желания. Когда ядовитые цветы тянутся к луне. Брак, в который способно поверить целое королевство, наконец ставший настоящим. Он дарит мне ночь. Потому что только ночью всегда правил по-настоящему.

День и ночь.

Шут и король.

Две величайшие жажды моей души и моего тела. Больше не разделённые. Насыщенные. Обретшие покой.

Моя мать отправила через все королевства клинок, чтобы уничтожить жестокое государство. Но клинки знают только один способ завершить историю.

А я стала чем-то иным. Тем, чего она никогда не создавала. Женщиной, которая не смогла уничтожить это королевство. Поэтому я сделаю нечто куда более опасное. Я изменю его. Не волчьим аконитом. Не магией. Не кинжалом под подушкой. А вот этим. Тем, чего за всю кровавую историю Крейвенхолта не попытался сделать никто.

Сердцами, добровольно протянутыми на раскрытой ладони.

Там, где их может увидеть терпеливая Тьма.

Именно так разрушаются древние проклятия.

И, подозреваю…

Именно так рушатся жестокие королевства.