Глава 20

Реник

Король умирает.

Всё начинается с мелочей. Бледность, которую не удаётся полностью скрыть пудрой. Лёгкая дрожь в руке, когда он подносит кубок к губам, появляется и тут же исчезает. Он больше не носит перстни, чтобы золото не звенело о край кубков.

После свадьбы Его Величество так и не вернулся к поездкам на линию фронта, где продолжалось восстание, и теперь по Большому залу, словно сквозняк, ползут всё новые слухи.

Сначала говорят, что он просто слишком увлечён своей молодой женой. Потом — что нездоров. Потом — что измучен восстанием. А затем, уже вполголоса, самые смелые придворные, уверенные, что ни один шут их не слушает, начинают шептаться, будто король боится восстания лорда Брэмвича.

Я наблюдаю за этим. И не чувствую ничего из того, что ожидал почувствовать. Мне казалось, когда настанет этот день… Когда я наконец увижу, как жестокость покидает это красивое лицо… Когда человек, чьи налоги загнали мою сестру в могилу под кустом боярышника, сам начнёт медленно увядать…

Я испытаю торжество. Удовлетворение. Холодное, ясное чувство исполненного возмездия.

Я пришёл в этот дворец с жаждой убийства в сердце и именем мёртвой сестры в груди.

И вот оно. Убийство. Медленное. Неотвратимое. Разворачивается именно так, как я когда-то мечтал. Но вместо этого я чувствую себя человеком, который издалека наблюдает, как надвигается буря. Понимает, что однажды она доберётся и до него. Но не знает, что именно она заберёт с собой.

Потому что убивает не моя рука. А её.

Сера ухаживает за Алдриком с безупречной преданностью. Именно это окончательно сбивает двор с толку. Именно это гасит любые шепотки ещё до того, как они успевают превратиться в подозрения. Печальная невеста, которая не могла заставить себя улыбнуться своему королю, превратилась в самую заботливую из сиделок.

Она собственными руками подносит кубок к его губам. Отсылает прочь лекарей с их дурно пахнущими настоями. Настаивает, что будет готовить укрепляющие отвары сама.

Она — само воплощение тревожной, любящей жены. И придворные умиляются. Говорят, что брак изменил её. Что там, где никто не ожидал, расцвела любовь. Что невозможно не восхищаться тем, с какой преданностью королева заботится о своём измученном супруге.

Тяжела корона…

Та самая, которую она теперь делит вместе с ним, помогая нести её тяжесть.

И всё же…

Я знаю, что каждый кубок, который она подносит к его губам, — ещё один шаг к его смерти. Что отвары, которые она варит собственными руками в своей садовой комнате среди ядовитых цветов, медленно отправляют его в могилу. Я знаю, что аконит, который она выращивала при свете луны с той самой ночи, когда я впервые увидел её в саду, притаившуюся во тьме, теперь капля за каплей проникает в кровь Алдрика.

Она убивает его у всех на глазах. И ни одна душа в этом позолоченном дворце даже не подозревает, что лекарство и есть яд.

Боги… Она великолепна.

И, помогите мне…

Я боюсь этого прекрасного создания из Тернового двора.

Днём мы встречаемся в библиотеке, в крыле покойной королевы. При дрожащем свете свечей. В этой пыльной тишине, ставшей нашим убежищем. Нашим украденным миром.

Когда есть возможность, Сера приходит ко мне. Проскальзывает за гобелен. Поднимается по тайной лестнице. И в ту секунду, когда дверь за её спиной закрывается, она оказывается в моих объятиях, а всё остальное перестаёт существовать.

Сегодня, пока король занят делами восстания, она спрашивает:

— Что ты чувствуешь, когда он прикасается ко мне?

Её щека лежит у меня на груди. Я обнимаю её так крепко, словно способен удержать весь мир на расстоянии.

Моя ладонь замирает в её волосах. Мы редко говорим об этом. О том странном, неправильном, во что превратились. Но это всегда стоит между нами. В каждом молчании.

— Тебя это тревожит? — тихо спрашивает она.

В её голосе нет ничего, кроме искреннего желания услышать правду.

Я медленно выдыхаю.

— Должно тревожить, — признаюсь я, чувствуя, как её пальцы цепляются за распахнутый ворот моей туники. — Но больше всего меня пугает именно то, что это меня не тревожит.

Она молчит несколько секунд. Потом приподнимается на локте, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Там, откуда я родом, на такие вещи смотрят совсем иначе, чем здесь, в Крейвенхолте, — говорит она. — Может быть… в глубине души ты тоже принадлежишь Терновому двору, Реник Эшборн.

В уголках её мягких губ появляется едва заметная улыбка. И именно это… Только это… Для меня действительно имеет значение.

Что моя королева.

Моя любовь.

Счастлива.

Она нежно касается губами моих губ.

— Больше всего на свете я люблю смотреть, как наслаждение стирает с твоего лица всякое напряжение, — шепчу я ей прямо в губы, вновь вовлекая её в поцелуй.

Остальное я не произношу вслух. Это стало моей тёмной тайной. Той, что я ношу глубоко в груди.

Мне уже неважно, чьими руками достигается её удовольствие — моими или его.

Меня мучает лишь то, что меня может не быть рядом, чтобы помочь ей дойти до самой вершины этого наслаждения.

— Прикоснись ко мне, — шепчет она.

И, разумеется, я не способен отказать ей. Она медленно убивает короля. А может быть, нас обоих тревожит вовсе не это. А то, что мы чувствуем слишком мало вины.

Словно вырванный зуб — снова и снова касаешься языком пустой лунки, и больше всего пугает именно её пустота. Да и я… Разве не за тем же самым сюда пришёл? Даже с куда более жестоким намерением.

Я собирался вонзить ржавый клинок прямо в сердце Алдрика на глазах у всего двора. Я вовсе не невиновен. Я убийца, который просто ещё не успел совершить убийство.

К слову… Мой кинжал исчез с пола спальни. Алдрик снова забрал его себе.

Мой маленький ржавый инструмент теперь ждёт того момента, когда король сам решит пустить его в ход.

Так кто я такой, чтобы бегать от неё?

Кто я такой, чтобы смотреть на ту тьму, что живёт в ней? На дочь ядов, воспитанную при Терновом дворе, отправленную в дом жестокого короля, чтобы уничтожить его. Кто я такой, чтоб осуждать её?

Она из другого мира. Сама по себе богиня. И кто я такой, чтобы ставить под сомнение желания богини?

Если честно… Я всегда мечтал увидеть смерть короля. Но теперь я вижу и другое. Я вижу, какое удовлетворение ей приносит то, что мы оба служим ей.

И если для того, чтобы насытить её жажду, требуется моя покорность… Моя полная капитуляция… То боюсь, выбора у меня уже нет. И, к своему стыду, я никогда ещё не испытывал такого желания. Такого мучительного возбуждения. Как в тот миг, когда Алдрик приказал мне трахнуть её… А сам в это время брал её с тем же жадным, сбившимся дыханием, доводя её тело до самого края наслаждения.

Поддаваясь похотливым желаниям короля, мы оба всё глубже проваливаемся в логово похоти. Все трое. Связанные между собой общей жаждой плоти.

Одной только мысли об этом хватает, чтобы мой член болезненно налился тяжестью и упёрся в неё. Мои прикосновения становятся грубее. Я прижимаю её к полу, наваливаясь сверху всем своим весом.

— О богиня… да… пожалуйста… — стонет она прямо во время поцелуя.

Я углубляю его, торопливо расстёгивая брюки и начиная двигаться в ней всё быстрее.

Я влюбился не в нежную женщину.

Я влюбился в клинок.

— Это ты богиня, Сера, — шепчу я ей в губы. — Моя богиня ядов… и сокрушительного разрушения.

Она поднимает лицо ко мне. Её тёмные глаза ищут мои. Такие беззащитные, какими она позволяет им быть только здесь. Только рядом со мной.

— И кем тогда делает это тебя? — тихо спрашивает она.

Я вхожу глубже, вырывая у неё самый сладкий звук.

— Разрушенным, — честно отвечаю я. — Совершенно. Безвозвратно разрушенным.

К тому времени, когда мы наконец обессиленно затихаем, солнце уже начинает садиться. Свеча почти догорела. Я знаю, что совсем скоро ей придётся выскользнуть из моих объятий. Но всё равно продолжаю крепко её держать.

После нашей безрассудной любви её тело тёплое, расслабленное, доверчиво лежит рядом с моим. При свете свечи она медленно проводит пальцами по моему лицу. Её кончики пальцев находят шрам. Она не скользит мимо него, как это делают все остальные. Она осторожно ведёт по нему, словно читает строчку в одной из своих книг.

— Ты всё ещё должен мне ответ на один вопрос, Реник Эшборн.

— Неужели?

Она устраивает подбородок у меня на груди.

В её тёмных глазах пляшет лукавое удовольствие.

— Я слишком долго ждала, чтобы взыскать этот долг.

— Полагаю, женщины Тернового двора долгов не прощают.

Я тяжело вздыхаю, изображая величайшую скорбь.

— Ну что ж… спрашивай.

Её палец касается начала шрама. Там, где он рассекает мою бровь.

— Откуда он?

Несколько мгновений я молча смотрю в потолок. На тени, которые свеча отбрасывает на книжные полки. И вдруг понимаю, что совсем не боюсь рассказать ей правду.

— Мне было девятнадцать, — начинаю я. — Стояла суровая зима. Сразу после третьего налогового сбора. Телеги с зерном под охраной отправили во дворец, а Харроуглейд остался ни с чем. Камми было восемь, и она перестала жаловаться на голод. Это пугало сильнее всего.

Её ладонь замирает у меня на груди.

Я накрываю её своей.

— В двух деревнях отсюда жил торговец зерном. В безлунную ночь я перелез через его стену с мешком за плечами, абсолютно уверенный, что и в этот раз останусь вором, которого никто не поймает.

— Но тебя поймали, — тихо говорит она.

Я касаюсь пальцем шрама.

— Похоже, его страж оказался куда незаметнее меня. Он полоснул меня клинком от брови до самой щеки ещё до того, как я вообще услышал его шаги.

Я чувствую, как она вздрагивает. И мягко поглаживаю её по руке.

— Но хлеб я всё равно унёс. Перелез обратно через стену с двумя буханками под курткой. И, окажись я снова в той ночи, сделал бы всё точно так же.

Я улыбаюсь ей сверху вниз.

— Хлеб, кстати, был просто великолепный.

Она тепло улыбается мне. Я любуюсь этой улыбкой. Долгое время она молчит. Потом медленно приподнимается надо мной и прижимается губами к шраму. Потом целует закрытое веко. Тот самый светлый глаз. Так осторожно… И затем доходит до конца шрама на моей щеке.

— Один тёмный… другой светлый, — шепчет она, касаясь губами моей кожи. — В тот самый день, в тронном зале, мне показалось, будто тебя отметил какой-то бог.

Уголки её губ едва заметно изгибаются.

— Похоже, я оказалась права. Тебя отметили за то, что ты кормил того, кого любил.

Она произносит это как благословение.

Она даже не подозревает, что так же легко, как прочитала моё прошлое по этому шраму, сейчас прочла и моё будущее.

Я крепче прижимаю её к себе, чтобы она не увидела моих глаз. Пусть думает, что дрожь, пробежавшая по моему телу, вызвана холодом.

Проводя ладонью вдоль её позвоночника, я перевожу разговор.

— Расскажи мне о Тренмере. О Терновом дворе.

И она рассказывает.

О крепости из чёрного камня. О садах, где растут растения, которых больше нет нигде в мире. О большом зале, сияющем огнями среди вечной темноты. О матери — с её спокойным голосом и ещё более уверенными руками. О влажной, кислой земле. Идеальной почве для всего того, что она так любит выращивать.

— Ты скучаешь по дому, — тихо говорю я.

Она лишь молча кивает.

— Я отвезу тебя туда. Когда всё закончится, я сам отвезу тебя домой, Сера. Лично проведу через ворота Тернового двора. А потом проведу остаток жизни, изучая каждое ядовитое растение, которое ты любишь.

Я действительно хочу верить собственным словам.

Она вдруг замирает.

— Ты правда сделал бы это? — тихо спрашивает она.

Это не совсем вопрос.

— Ты бы оставил это королевство? Всё, что у тебя есть? Ради меня?

— Я уже говорил тебе. Здесь у меня нет ничего… кроме тебя.

Я прижимаюсь губами к её виску.

— Харроуглейд для меня теперь лишь могила и куст боярышника. Ты — единственный дом, который у меня остался. Так что да. Когда ты освободишься отсюда, я отвезу тебя обратно в Терновый двор. И стану самым счастливым шутом на свете.

Я чувствую её улыбку у себя на груди.

А потом чувствую, как она исчезает.

— Я очень хочу в это верить, — шепчет она, крепче прижимаясь ко мне. — Но пока король угасает… в стенах этого дворца просыпается что-то ещё. Что-то тёмное. И меня пугает мысль, что нам не удастся от него уйти.

По моей коже пробегает холод.

— Что ты имеешь в виду?

Она поднимает голову. В её глазах лежит тень, не имеющая ничего общего с почти догоревшей свечой. Она подтягивает к себе одеяло. Тёмные волосы рассыпаются по обнажённым плечам. Между её бровями появляется тревожная складка.

— То, что я даю Алдрику… — медленно начинает она. — Это не просто травы. Не просто настой.

Она делает короткую паузу.

— Это моя воля. Моё намерение. Моя цель, вплетённая в него. Именно эта связь превращает всё это во что-то большее, чем обычный настой, который медленно убивает.

Её челюсть напрягается.

— Это уже не просто яд. Не просто аконит. Это проклятие.

— Звучит как колдовство, — говорю я, пытаясь пошутить.

Но она не улыбается.

— В крови Морришан живут древние тёмные силы, — продолжает она. — Я ведь пыталась сказать тебе об этом ещё тогда, в саду. Я имею дело с запретным искусством.

Она обнимает руками колени.

— Когда вплетаешь собственную волю в своё колдовство… оно никогда не бывает бесследным. Оно не всегда поражает только ту цель, в которую ты метишь. У любой магии есть цена.

— Какая?

Страх заставляет меня сесть рядом с ней.

Она сглатывает.

— Пока не знаю. Но… я чувствую её. Она словно нависает над нами. Мы должны быть очень осторожны. Пока всё не закончится.

Я притягиваю её к себе, обнимая за плечи.

— А до тех пор? — тихо спрашиваю я. — Что будет происходить с ним, пока всё наконец не закончится?

Я задаю этот вопрос, стараясь подавить новый страх, который начинает медленно расползаться внутри меня. И пока Сера объясняет, как действует это медленное увядание… Я вдруг понимаю, что некоторые из этих симптомов уже появились и у меня.

Несколько дней подряд я убеждал себя, что это пустяки. Что всему виной лишь обстоятельства. Усталость, которая не проходит даже после сна. То утро, когда у меня дрожали руки, пока я шнуровал сапоги.

Всего мгновение. Лёгкая дрожь. Появилась… И исчезла. Я посмотрел на свои пальцы и решил, что просто замёрз.

Потом началось головокружение, когда я слишком резко вставал. А однажды ночью я проснулся оттого, что сердце вдруг запнулось в груди. Будто пропустило удар. С мерзким, болезненным толчком. Я убеждал себя, что это горе. Или чувство вины. Или напряжение оттого, что люблю женщину, которую вынужден делить с королём.

Я убеждал себя во многом.

Поэтому, когда Сера, глядя на меня через дрожащий свет почти догоревшей свечи, говорит, что её тёмная магия всегда требует платы… Я больше не могу убеждать себя ни в чём. Я знаю. И ничего ей не говорю. Оставляю этот грызущий меня ужас при себе.

Я снова притягиваю её к себе и целую в волосы.

— Мы справимся, — обещаю я. — Что бы ни пробуждалось. Какой бы ни оказалась цена. Мы найдём способ. Мы заплатим её. И с тобой всё будет хорошо. Поверь мне.

Она прижимается ко мне ещё крепче. Позволяет себя утешить. А я лежу рядом с ней в темноте, чувствуя биение её сердца у своих рёбер. И ощущая, как моё собственное сердце предательски сбивается с ритма. Именно тогда я принимаю решение. Даже понимая, что только влюблённый безумец способен принять такое решение.

Пока это увядание будет пожирать короля… Я позволю ему пожирать и меня. Потому что в конце концов оно подарит ей свободу.

Вот истина, которую я понял ещё тогда, в тронном зале. В тот миг, когда она рассмеялась… И незаметно исцелила что-то давно сломанное внутри меня.

Я пришёл сюда, чтобы умереть. Я смирился с этим ещё до того, как узнал её имя. И если любовь к ней… Если её свобода… Если возможность подарить ей дом, которого она заслуживает… Обойдутся мне ценой собственного дыхания… Тогда я бы согласился на такую сделку ещё в тот день, когда копал могилу своей сестре.

Я всегда был готов умереть ради чего-то.

Просто она стала тем единственным, ради чего действительно стоило умереть.

Поэтому я продолжу держать её в своих объятиях в темноте. Позволю ей мечтать о Тренмере. Буду улыбаться. Кривляться. Играть роль шута. Любить её так яростно, как только способен.

И не скажу ни слова о той серости, что уже медленно подступает ко мне.

Она околдовала меня. В её силах сотворить подобное. И, боги… Она наложила такое же заклятие и на моё сердце. И я бы позволил ей сделать это снова. Позволил бы тысячу раз.

Я просто не знал… Что, отдавая ей себя, её чары окажутся настолько буквальными. Что та самая магия, которая вплетает смерть в кровь короля… Уже начала вплетаться и в мою.