Глава 19

Серавин

Я просыпаюсь и обнаруживаю, что король наблюдает за мной. На его красивом лице застыло самодовольное выражение ленивого удовлетворения. Он всё ещё разгорячён воспоминаниями о прошедшей ночи.

На одно мучительное, бесконечно долгое мгновение я замираю.

Не шевелюсь.

Лежу среди смятых алых простыней кровати, чувствуя, как всё тело ноет в непривычных местах, храня память об унизительных прикосновениях и Рена, и Алдрика.

Я дышу медленно и ровно.

Так дышит загнанный зверь, когда рядом хищник.

Алдрик лежит рядом, опираясь на локоть. Утренний свет ложится на его белокурые волосы и подчёркивает стальной ободок вокруг светлых глаз.

На виске темнеет едва заметный синяк, наполовину скрытый волосами.

На мгновение я задумываюсь, не повлиял ли удар по голове вместе с сонным зельем на его память.

Но затем он произносит:

— Доброе утро, моя распутная королева. Ты преподнесла мне настоящий сюрприз, Серавин. Столько льда… а под ним…

Его большой палец медленно проводит по моей нижней губе.

— Боги… какой жар. Я всегда знал, что при Терновом дворе умеют выращивать по-настоящему порочных созданий.

Мне стоит нечеловеческих усилий не отпрянуть. В нём нет ни капли ярости из-за случившегося прошлой ночью. Только ленивое, сытое самодовольство. Взгляд мужчины, который получил желаемое и теперь полностью собой доволен.

— Твоему самолюбию нет предела, — тихо бросаю я.

Он усмехается. Поднимает руку. Костяшки его пальцев медленно скользят по моей щеке, почти пугающе нежно.

— Смотрю, утром моя невеста краснеет, — уголок его губ приподнимается. — Может быть, стоит выставить простыни напоказ? — продолжает он низким, довольным голосом. Его глаза жадно изучают моё лицо. — Пусть весь двор увидит. Пусть делегация твоего отца увезёт в Тренмер весть о том, что сделка была выполнена в полной мере.

Его улыбка становится острее.

— Моей жене это понравится?

Моя челюсть напрягается.

— Как пожелаете, милорд, — отвечаю я.

— Алдрик.

Его пальцы сжимают мой подбородок.

— После прошлой ночи нет никакого смысла продолжать притворяться, Серавин.

Он наклоняется ближе. Его тёплое дыхание касается моего уха.

— Я намерен ещё не раз услышать своё имя из твоих уст.

Он делает короткую паузу.

— При самых разных… непристойных обстоятельствах.

Я закрываю глаза и позволяю ему думать, будто дрожь, пробегающая по моему телу, вызвана чем угодно, только не отвращением.

Резким движением я откидываю простыню, выбираюсь из кровати и ухожу прочь от него. Вслед мне доносится его низкий, глухой смех, сопровождающий меня до самой двери умывальной комнаты.

Завтрак проходит в уединенной обстановке.

Алдрик настаивает на этом.

Только мы вдвоём за небольшим столом в его личных покоях. Сквозь высокие окна льётся утреннее солнце, а между нами расставлено настоящее пиршество: фрукты, свежий хлеб, мёд и всевозможные сладости.

По краям комнаты безмолвно стоят слуги. Среди них — Изольда.

Её лицо остаётся безупречно спокойным, но я успеваю заметить, как её взгляд быстро скользит по мне, внимательно оценивая каждую мелочь. Проверяя. Подмечая. И лишь убедившись, что я невредима, она едва заметно расслабляет напряжённые плечи.

Алдрик ест руками.

Солнечные лучи вспыхивают на его перстнях, превращая их в полосы света. Всё это время он не сводит с меня глаз. На губах играет насмешливая улыбка.

Похоже, сегодня он решил превратить моё самообладание в очередную игру.

— Скажи мне, жена, — произносит он, беря из блюда инжир и медленно перекатывая его между пальцами. — Этим непристойным штучкам вас обучают в ваших храмах?

Он откусывает половину плода, не отрывая от меня своих светлых глаз.

— Я слышал разные истории. Дочери яда… воспитанные в поклонении какой-то богине вожделения. Обученные доставлять удовольствие. Исполнять самые низменные желания.

Он медленно слизывает каплю сока с большого пальца.

— Признаться, я не верил и половине этих рассказов. Но прошлой ночью…

— Хватит.

Слово срывается слишком резко.

Я прочищаю горло.

— Пожалуйста, милорд… Алдрик, — поспешно исправляюсь я, прежде чем он успевает сделать замечание.

Его самодовольная улыбка становится шире. Ему нравится.

— Не смущайся, Серавин. Не после всего того непристойного, на что, как оказалось, ты способна.

Он лениво откидывается на спинку кресла. Расслабленный. Опасный. Каждым своим движением напоминающий хищника, который намерен медленно довести новую игрушку до предела.

— Всё утро я думаю только об одном. Что именно тебя раскрепостило. Вино… или же моя угрюмая, ледяная невеста всё это время лишь ждала, когда её король наконец растопит этот лёд.

Его взгляд неторопливо скользит по моей шее.

По груди.

Медленно.

Угрожающе.

— И знаешь… мне кажется, второе. Более того… думаю, с самого дня своего приезда ты изнывала за этой своей печальной, надутой мордашкой… ненавидя то, насколько сильно хочешь меня.

И вот он. Настоящий ужас. То, чего я не могу сказать ему. Не могу сказать Изольде. Едва могу признать самой себе. Но… Моё тело отвечает. Само. Помимо моей воли. По коже разливается жар. Где-то глубоко внизу живота вспыхивает тепло. Я слишком остро ощущаю его присутствие.

И это не имеет ничего общего с ненавистью.

Во всём виновата эта жестокая, всезнающая усмешка на его губах.

То же самое предательство уже случилось со мной в коридоре после пира. Когда он направил мою руку… И моё тело откликнулось на прикосновение мужчины, которого я презирала.

Это неправильно. Настолько неправильно, что меня начинает тошнить от самой себя.

И всё же… Я не могу остановить это. Как бы сильно я ни жаждала нежных прикосновений Рена… Какая-то часть меня теперь с такой же силой жаждет беспощадных прикосновений Алдрика.

Возможно, жаждала всегда.

Под столом я крепко сжимаю бёдра, ненавидя себя за то, как учащается мой пульс.

Какая богиня сотворила со мной подобное? Какая жестокая прихоть Морришан? Какой замысел Нитеры? Неужели богине желания всё равно, что тело, которое она пробуждает, ненавидит мужчину, вызвавшего этот отклик?

Да.

Меня воспитывали так, чтобы я не стыдилась собственного желания. Но никто… Никогда… Не объяснил, что делать, если желание становится предателем и обращается к чудовищу.

Я ненавижу Алдрика. Ненавижу каждой отравленной каплей собственной крови.

А моё предательское тело, кажется, так и не получило этого послания.

Алдрик наблюдает за этим именно так, как и подобает хищнику. Он читает свою добычу. Замечает, как румянец медленно поднимается по моей шее. Как становится короче дыхание.

И его понимающая улыбка медленно расползается по красивому лицу. Торжествующая.

— Вот она… — почти с восторгом шепчет он. — Вот моя маленькая распутная девочка из Тренмера.

Он кладёт инжир на стол. Его рука медленно скользит по столешнице. Кончики пальцев едва касаются моего запястья. Того самого, что лежит рядом с тарелкой.

И даже это… Даже такое мимолётное прикосновение… Посылает по моей руке предательскую волну тепла. Я резко отдёргиваю руку.

— Ты слишком многое себе позволяешь…

— Я намерен это доказать, — перебивает он, и глаза его вспыхивают. — Король обязан знать, чего хотят его подданные. Даже если они сами не осмеливаются об этом сказать.

Он поднимает кубок. Делает глоток. И продолжает смотреть на меня поверх его края.

— Особенно тогда.

Я тянусь к своему кубку. Рука не имеет права дрожать. Я делаю глоток холодной воды, позволяя прохладе хоть немного привести мысли в порядок.

Я думаю о Рене. О библиотеке. О его губах, касавшихся моей шеи в темноте. Я цепляюсь за эти воспоминания, как за якорь. За разницу между тем, как ведёт себя моё тело… И тем, кого на самом деле выбрало моё сердце. Одна сторона — лишь рефлекс. Другая — клятва. И я цепляюсь за клятву.

— На это утро я прошу меня извинить, милорд.

Я поднимаюсь, и слуга тут же отодвигает мой стул. Но стоит мне обойти стол, как рука Алдрика молниеносно обвивает моё запястье, останавливая меня. В следующее мгновение с громким скрежетом отодвигается уже его собственный стул. И он одним движением усаживает меня к себе на колени. Застигнутая врасплох, я почти не успеваю сопротивляться.

Сжимаю кулаки и пытаюсь ударить его в грудь, но он без труда перехватывает оба моих запястья своей стальной хваткой.

— Чёрт… — хрипло стонет он. — Обожаю, когда ты так ёрзаешь на моём члене, любовь моя.

Потом резко бросает:

— Вон. Все.

Слуги немедленно покидают кабинет. Даже Изольда. Перед тем как выйти, она бросает на меня короткий тревожный взгляд. Дверь закрывается.

— Итак… на чём мы остановились?

На его губах появляется порочная улыбка.

— Ах да…

Он удерживает оба моих запястья одной рукой, заставляя меня приподняться, а другой обхватывает мою талию.

— Подними бёдра, любовь моя.

Он просовывает одну руку между нами, слегка приподнимая меня, а другой расстёгивает ремень.

Следом развязывает шнурок на брюках.

И от одного лишь этого движения где-то глубоко внизу живота вспыхивает ненавистный жар.

Ещё несколько быстрых движений… И он уже освобождается от одежды. Его ладонь скользит мне под юбку.

— Перестань, Алдрик…

Моя просьба обрывается в тот миг, когда его грубые, властные пальцы цепляют край моего белья и отводят ткань в сторону. И тогда я чувствую его. Твёрдого. Пульсирующего. Под собой.

Он крепко сжимает моё бедро и одним движением опускает меня на себя.

Из его груди вырывается низкий стон. Между нами сыплется цепочка приглушённых ругательств.

Он поднимает мои сцепленные руки вверх и заставляет обвить ими свою шею.

— Пусть мне не достаются твои улыбки, — хрипло произносит он, — зато мне достаются твои стоны. Эти прекрасные звуки, которые никто, кроме меня, не способен вызвать с твоих губ. И сейчас… я хочу их услышать. Покажи мне то, что принадлежит мне, Серавин.

— Я не могу…

Я прикусываю нижнюю губу в тот момент, когда он полностью заполняет меня. От ощущения его внутри слова застревают в горле. И всё же… Я не могу удержаться. Мои бёдра сами начинают двигаться. С губ срывается полный жара выдох.

— Будь ты проклят… я ненавижу тебя…

Но когда он вновь резко входит в меня, заставляя мою голову бессильно запрокинуться… Я уже не способна представить себя где-либо ещё. Или делающей что-либо ещё.

После прошлой ночи моё тело остаётся слишком чувствительным. И он словно изучает каждое нервное окончание.

Одним рывком ослабляет шнуровку моего лифа. Ткань сползает вниз. Грудь оказывается в его ладони.

— Никогда больше не прячь от меня эту прекрасную грудь, любовь моя.

Его губы смыкаются вокруг соска. Язык ласкает его. Зубы слегка прикусывают. И из моего горла вырывается новый тихий стон. По венам растекается жидкое пламя. Жар вспыхивает под самой кожей.

Он продолжает подбрасывать меня на своём члене. Мои ногти впиваются ему в затылок, пока его руки всё крепче сжимают мои бёдра, заставляя двигаться быстрее. Жёстче.

Удовольствие постепенно стягивает мышцы.

Я сама начинаю двигаться ему навстречу, отчаянно гонясь за этим сладким, нарастающим напряжением. Огонь между нами разгорается всё сильнее. Ненависть. Отвращение. И опасное притяжение. Всё это сливается воедино, превращаясь в настоящий пожар.

И теперь меня уже не волнует, правильно ли это. Или постыдно. Есть только одно. Моё тело отвечает его телу. Каждому движению. Каждому толчку. Каждому властному направлению его бёдер, когда он входит всё глубже, исполняя каждое требование моего тела, пока наслаждение не достигает своего предела.

— Богиня…

Его стон тонет в очередном грязном ругательстве.

— Произнеси моё имя, Серавин. Я хочу слышать его на твоих губах. Хочу, чтобы ты смотрела только на меня, пока кончаешь на моём члене.

Мои глаза распахиваются. Я встречаю его взгляд. Ледяная синева его глаз теперь полыхает огнём. И я больше не могу сопротивляться.

— Алдрик… да…

Этого оказывается достаточно. Он окончательно теряет голову. Его ладонь ложится мне на шею. Большой палец ощущает биение моего пульса.

— Проси, любовь моя. Скажи, как сильно ты нуждаешься во мне.

— Пожалуйста… — выдыхаю я между стонами. — Пожалуйста… трахни меня… сильнее… Мне… правда… нужен ты…

По его губам расползается самодовольная, удовлетворённая улыбка. И он даёт мне именно то, о чём я попросила.

На предплечьях перекатываются напряжённые мышцы. Челюсть сжимается. Его синие глаза не отрываются от моих, пока он с безжалостной скоростью врывается в меня снова и снова.

Моя спина выгибается. Каждый его толчок заставляет грудь тереться о него, рассыпая по коже тысячи искр.

Потом его большой палец начинает ласкать меня, всё ближе подводя к краю. Каждый резкий толчок всё глубже задевает то место внутри меня, где уже невозможно выдержать…

— Вот так, любовь моя… Чёрт… вот так… Кончи для меня. Я хочу почувствовать, как ты рассыпаешься.

Его приказ проникает слишком глубоко. И моё тело подчиняется. Я рассыпаюсь вокруг него.

Его имя звучит на моих губах словно молитва.

Волны наслаждения прокатываются по всему телу одна за другой, унося меня за самый край, пока не остаётся ничего, кроме полного, сладкого изнеможения.

Алдрик прижимается губами к изгибу моей шеи. Его пальцы впиваются в мои бёдра, сильнее притягивая меня к себе, а член входит ещё глубже, чем казалось возможным, становясь всё твёрже.

Наконец он рычит мне в кожу. Его зубы прокусывают её. И в следующее мгновение я чувствую, как глубоко внутри меня его накрывает оргазм.

Наши движения постепенно замедляются.

Он всё ещё удерживает мои бёдра, продолжая слегка двигать ими, пока подо мной его собственное тело вздрагивает в последних судорогах наслаждения. Я чувствую, как горячее семя медленно стекает по внутренней стороне моих бёдер.

Некоторое время мы просто остаёмся так. Тяжело дыша. Наш пульс постепенно успокаивается. Тела медленно расслабляются.

Наконец он слегка отстраняется и встречается со мной взглядом. На короткое мгновение в его глазах мелькает что-то тщательно скрываемое. Но почти сразу это исчезает, уступая место привычной самодовольной улыбке.

— Я всё равно ненавижу тебя, — говорю я.

Он тихо усмехается.

Я ощущаю эту усмешку всем телом.

— Ненавидь меня так каждый день, — отвечает он. — А лучше ещё несколько раз сегодня. И тогда я позволю тебе плюнуть мне в рот и назвать своей шлюхой, любовь моя.

Вспыхнув от ярости, я поспешно подтягиваю лиф платья и требую, чтобы он отпустил меня.

Он без возражений разжимает руки, отодвигает кресло назад и позволяет мне уйти.

Оставшуюся часть дня я провожу словно в тумане, будто незаметно переступила порог какого-то иного мира.

Я изо всех сил сохраняю невозмутимое выражение лица. Пожалуй, только ради этого меня и готовила мать — чтобы я умела носить безмятежную маску поверх тела, ведущего войну с самим собой.

Я принимаю поздравления придворных. Принимаю официальные пожелания счастья от делегации Тренмера — людей моего отца, которые увезут домой весть о том, что принцесса вышла замуж, союз заключён, а долг уплачен.

Позволяю портнихам хлопотать вокруг меня. Позволяю камергеру бесконечно разглагольствовать.

И всё это время, под маской спокойствия, я чувствую себя содранной до живого.

Потому что теперь я жажду прикосновений жестокого короля ничуть не меньше, чем нежных прикосновений шута.

И куда бы я ни повернулась, Рен не даёт мне забыть об этом.

Во время полуденной трапезы он выступает перед двором, кривляясь в своём шутовском наряде. Ни разу не смотрит на меня дольше, чем позволено шуту смотреть на свою королеву.

Но каждый взгляд, который всё же встречается с моим, словно раскалённый уголёк. Он наполнен смыслом. Напряжением. Опасностью. Я чувствую каждый такой взгляд до самого костного мозга. И знаю, что он ощущает мои точно так же.

Это знание лежит между нами посреди переполненного зала, словно клинок, поставленный остриём на камень.

Прошлой ночью мы переступили черту, за которую уже невозможно вернуться.

Он дал мне клятву.

Я отдала ему своё тело.

И где-то среди руин нашей брачной ночи мы стали тем, за что всё это королевство без колебаний обрекло бы нас на смерть.

«Любую часть тебя, — сказал он тогда. — Пусть даже самую маленькую. Мне этого будет достаточно».

И я ему верю. Верю, что ради самой крошечной частицы меня он сожжёт этот мир до основания.

И ужас оттого, что тебя любят настолько сильно… Что ты отвечаешь такой же безрассудной любовью… Разрастается в груди ядовитым кустом терновника.

Теперь ставки изменились.

Мы больше не осторожный, обречённый роман. Мы — государственная измена с бьющимся сердцем. И нитями этой измены управляет сам жестокий король.

Есть лишь один путь выбраться из всего этого, пока всё не закончилось страшной, непоправимой катастрофой. Только один способ выжить. Потому что я знаю: как только Алдрик насытится нами… Когда ему надоест эта игра… Когда он устанет от собственного развлечения… Рен окажется на виселице.

А я?

Что делают в Крейвенхолте с королевами, виновными в супружеской измене?

Меня пробирает дрожь при одной мысли о том, какое наказание приготовит Алдрик, когда окончательно разочаруется в своей девушке из Тренмера.

Поэтому, когда солнце скрывается за горизонтом и ночь вновь пробуждает тьму внутри меня, я одна возвращаюсь в свои покои. Достаю из потайного отделения дорожного сундука маленькую запертую шкатулку.

Внутри, завёрнутая в промасленную ткань, лежит то, ради чего мать и отправила меня сюда. Основа, которая ждёт лишь соединения с аконитом из моего сада.

Вот в чём всегда заключалась истинная сделка. Не в мире. Не в союзе.

Да, отец плакал, поставил подпись и продал свою дочь тирану. Но мать тогда прижалась губами к моему лбу во внутреннем дворе и назвала меня клинком.

А клинок вонзают в тело лишь с одной целью.

Король Алдрик Вэльстром купил себе невесту. Красивую игрушку, которой собирался забавляться, пока не сломает. Но вместе с ней он впустил в собственный дворец орудие своей гибели.

При свете свечи я отмеряю первую дозу. Почти бесцветная. Почти безвкусная настойка. Её нужно принимать медленно, неделями. Яд будет постепенно накапливаться в крови — так же, как когда-то постепенно вырабатывалась моя собственная устойчивость к ядам.

Но если моя кровь становилась сильнее… Его станет слабее. Сначала лёгкая слабость. Потом дрожь. Потом сердце, которое день за днём начнёт сбиваться со своего ритма. К тому моменту, когда кому-нибудь вообще придёт в голову заподозрить яд, всё будет выглядеть как загадочная болезнь молодого короля.

Как необъяснимое угасание. Как странный недуг крови. Но не как отравление.

Именно ради этого я сюда пришла.

И именно ради этого сюда пришёл Рен. Чтобы положить конец жестокому правлению короля.

В этом мы одинаковы. Он и я. Два клинка, посланные в одну и ту же тьму к одному и тому же горлу. Мы обязаны это сделать. Только этот путь может привести нас к свободе. Оставить Рена в живых. Освободить это королевство от человека, который истощает собственный народ лишь затем, чтобы позолотить стены своих дворцов.

Так почему же, пока я закупориваю флакон, чувство вины тяжёлым камнем ложится мне на грудь?

Я прижимаю ладонь к груди, словно могу физически вытолкнуть это чувство наружу.

Это не жалость к Алдрику. Жалости к нему у меня нет. Нет. Это что-то другое. Что-то, чему я не могу подобрать названия. Нечто неправильное — не потому, что он не заслуживает своей участи, а потому, что я с пугающей ясностью понимаю: сейчас я начну то, что уже никогда не смогу остановить.

Но с этим ужасом я разберусь другой ночью.

Сегодня же я беру клинок и надрезаю ладонь.

Позволяю капле своей отравленной крови упасть в приготовленное зелье, произнося заклятие воли.

План моей матери был рассчитан на долгие месяцы. Мой — уже нет. Если я буду ждать… От моего разделённого сердца может не остаться ничего.

Я чувствую, как день за днём оно всё сильнее раскрывается навстречу мужчине, которого я ненавижу. И я этого не допущу. Потому что моё сердце может принадлежать только одному.

И я завершаю работу, накладывая проклятие.