Глава 8

Серавин

С тех пор как я оказалась в Крейвенхолте, король Алдрик ни разу не переступал порог моей спальни. Это было единственным утешением, которое мне оставили. Я знала, что нахожусь здесь под защитой, что он не может войти без приглашения… или без церемонии, которая сделает меня по праву его.

Сегодня ночью это хрупкое чувство безопасности рушится.

Уже поздний вечер. Дневной свет давно угас, коридоры затихли, а рядом со мной Изольда, сидящая на кушетке и аккуратно зашивающая прореху на моём плаще для верховой езды.

Алдрик всегда вызывал меня к себе. В тронный зал. В большой зал. В свои личные покои для ужина. Каждая встреча проходила на его условиях и на его территории.

Поэтому, увидев в зеркале, как дверь моей спальни распахивается, я невольно вздрагиваю. На миг мне даже приходит в голову, что он пьян: корона слегка съехала набок на его белокурых волосах. Он заполняет собой весь дверной проём, облачённый в багряные шелка. Длинные пальцы унизаны перстнями, а его запах опережает его самого.

Тяжёлый одеколон с дымными нотами ветивера, древесного сандала и пряного кардамона.

Совсем не похожий на сладкую мяту и сахар, вкус которых я узнала с Реном.

Изольда вскакивает так быстро, что её рукоделие падает на пол.

— Ваше Величество. — Она поспешно приседает в реверансе. — Простите, я не…

— Оставь нас.

Алдрик даже не смотрит на неё. Его ледяные голубые глаза прикованы ко мне, сидящей перед туалетным столиком. Я чувствую, как его хищный взгляд касается моего затылка, медленно скользит вдоль шеи, открытой над вырезом ночной сорочки.

— Сейчас.

Спина Изольды напрягается. Её взгляд встречается с моим в зеркале. В нём мелькает вопрос. Безмолвное обещание остаться, если я только попрошу. Я знаю, что ради меня она рискнула бы даже принять плети. Но я не могу этого допустить.

Я едва заметно склоняю голову.

Совсем лёгкий кивок, разрешающий ей уйти.

Она снова делает реверанс — на этот раз медленнее, — а затем, неохотно, проходит мимо короля.

Алдрик пересекает комнату.

Я ещё сильнее выпрямляю спину и не двигаюсь с места. Руки спокойно лежат на коленях, осанка безупречна, взгляд прикован к его отражению в зеркале. Я намеренно не поворачиваюсь к нему лицом.

Пусть моё тело само скажет всё, что я думаю об этом бесцеремонном вторжении. Что бы он ни задумал сделать со мной, ему придётся действовать силой. Я не собираюсь облегчать ему задачу. Он останавливается позади моего стула. Его ладонь ложится мне на плечо.

Я благодарна тонкому шёлку ночного халата, который не позволяет его коже коснуться моей напрямую.

— Моя прекрасная невеста, — мурлычет он, и его низкий голос приторно сладок.

Его прикосновение становится собственническим. Большой палец медленно скользит вдоль моей спины, вызывая невольную дрожь.

Но я не вздрагиваю.

Клинки не плачут.

— У меня такое чувство, будто ты избегаешь меня, — обвиняет он. Его пальцы скользят ниже, касаясь края выреза моей сорочки, и по коже пробегают мурашки. — Заперлась в своих покоях с книгами и служанкой. Я уже начинаю задумываться, не забыла ли ты, что у тебя есть король, которому ты обязана служить.

Я приподнимаю подбородок.

— Я ничего не забываю, Ваше Величество.

— Алдрик, — сурово поправляет он.

Я поднимаю подбородок ещё выше.

— Как пожелаете, Алдрик. Я лишь хотела сказать, что восстание отнимает у вас много времени. Ваше внимание сейчас требуется в других местах.

Его вторая рука касается моих волос. Он приподнимает тёмные пряди, пропуская их сквозь пальцы, затем слегка тянет, словно проверяя что-то. От этого движения всё моё тело напрягается.

— М-м… — задумчиво произносит он. — Похоже, я слишком долго пренебрегал своей невестой. Придётся это исправить до нашей свадьбы, которая состоится уже через несколько недель.

Через несколько недель.

Эти слова падают мне в грудь, словно камень в глубокий колодец. Глухо, тяжело, безвозвратно. Всё это время я считала дни, обманывая себя иллюзией, будто времени впереди ещё много. Я намеренно избегала смотреть в календарь, чтобы не видеть, что до того момента, когда остатки моей свободы окончательно исчезнут, осталось меньше месяца.

— Эти недели пролетят быстро, милорд, — тихо говорю я, пытаясь его успокоить.

Под тканью платья моя ладонь сжимается в кулак.

— Боюсь, недостаточно быстро.

Его рука ложится мне на затылок, заставляя тонкие волоски подняться дыбом. Пальцы задерживаются там, едва заметно усиливая нажим. Скорее намёк на хватку, чем сама хватка. Напоминание о том, как легко он мог бы стиснуть ладонь и оборвать моё дыхание, если бы захотел.

— Знаешь, чего я жду больше всего, моя невеста?

Я молчу.

Он тихо усмехается.

— Думаю, девушка из Тренмера понимает и без слов.

Его голос становится ниже, более хриплым, почти интимным. Большой палец медленно гладит мой затылок. Другая рука скользит вниз по плечу и ложится выше выреза сорочки, на верхнюю часть груди, останавливаясь ровно на той границе, за которой заканчиваются приличия. Холодные перстни касаются моей кожи.

— Разве я не проявил терпение? — продолжает он, ничуть не смутившись. — Я даже нанял шута, чтобы тот сумел вызвать улыбку на твоих вечно печальных губах, терпеливо снося твою холодность и игру в недотрогу. Разве я не относился к тебе с уважением? Не оказывал тебе почестей, подобающих твоему положению? — Его голос становится жёстче, в нём проступает почти звериная ярость. — Тебе следует понимать, что терпение не моя сильная сторона. И всё же я был необычайно великодушен, сдерживая себя.

Я с трудом сглатываю, ощущая, как его руки всё сильнее давят на меня.

— Но моему великодушию может очень быстро прийти конец, — произносит он, на миг замирая. — Хотя… прояви ты немного нежности, это вполне могло бы меня успокоить.

Его большой палец опускается ниже, и я невольно вздрагиваю, чувствуя его прикосновение так близко к ложбинке между грудей.

— Разве для этого у вас нет шлюх, Ваше Величество? Чтобы удовлетворять ваши желания?

Раздражение, прозвучавшее в моём голосе, ничуть его не отталкивает. Наоборот, я почти уверена, что лишь сильнее раззадоривает его, будто бросая вызов лишить меня не только дерзости, но и платья.

Алдрик насмешливо усмехается.

— Очень скоро ты поймёшь, любовь моя, что мой аппетит не так-то просто утолить.

«Морришан, удержи мой язык. Дай мне выдержки оставить руки сложенными на коленях и не схватить серебряное ручное зеркало с туалетного столика, чтобы вонзить его ему в глаз…», — проносится в моей голове, пока каждая капля яда в моей крови вопит о том, чтобы покончить с ним.

Костяшки моих пальцев белеют, так сильно я сжимаю юбку. Я считаю вдохи. Считаю удары сердца, которое уже колотится в бешеном, паническом ритме. В таком, какого я не позволяла себе чувствовать с того дня, как покинула Тренмер.

Я думаю о каждой капле яда, которую годами вплетала в собственную кровь. О своей устойчивости. О своём способе выжить. О своей защите.

Этот жестокий король очень скоро узнает, что меня не так-то легко сломить.

Алдрик наклоняется ещё ниже. Его губы оказываются возле моего уха, а холодные голубые глаза, окружённые серым ободком, встречаются с моими в зеркале.

— Раздвинь ноги, Серавин, — приказывает он.

— Милорд…

Его ладонь тяжело ложится мне на бедро, заставляя мои ноги раздвинуться. Я невольно сглатываю, чувствуя, как пересыхает горло, и медленно развожу бёдра ещё шире. Он неторопливо приподнимает подол моего платья, собирая ткань пальцами, пока наконец не касается моей кожи.

Он склоняет голову, и в мои волосы вырывается его хриплый стон.

— Я знал, что твоя кожа окажется такой нежной, — тихо произносит он.

Но не останавливается. Всё моё тело каменеет, пока его настойчивые пальцы медленно скользят по внутренней стороне моего бедра. С губ срывается невольный вздох, когда они достигают его изгиба и, поверх ткани, вторгаются туда, медленно описывая круги.

— Чёрт…

Это ругательство вырывается из него рвано, почти болезненно.

— Можешь сколько угодно строить из себя недотрогу… но судя по тому, какая ты влажная… — Он не заканчивает фразу, лишь мрачно усмехается. — Я всегда знал, что женщины Тренмера — маленькие искусительницы. Ты любишь мучить… но ты этого хочешь, любовь моя. Грязно. Грубо.

Горячее лезвие страха пронзает меня, когда он сильнее надавливает у самого входа, и из моего горла вырывается дрожащий вздох.

Это его забавляет. Во взгляде появляется тёмный блеск, прежде чем он медленно убирает руку, но оставляет её лежать на моём бедре ещё на мгновение, словно наслаждаясь следом, который оставил на моей коже.

Я заставляю себя выдержать его взгляд. Не отвести глаз. Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется из груди.

Алдрик выпрямляется за моей спиной, слегка склоняя голову набок. На его губах появляется дьявольская улыбка.

— Ради тебя, любовь моя, я могу ещё немного потерпеть, — говорит он. Голос звучит хрипло, а его самообладание явно трещит по швам, несмотря на все его слова о терпении. — У меня такое чувство, что эта мучительная отсрочка себя оправдает.

Он подмигивает мне, разворачивается и уходит, оставляя меня с дрожащим телом и спутанными мыслями перед туалетным столиком.

Дверь с глухим стуком закрывается, и только тогда я вздрагиваю. Я слышу, как его шаги удаляются по коридору, постепенно растворяясь в привычном гуле дворца, и продолжаю неподвижно сидеть перед зеркалом, пока не убеждаюсь, что он действительно ушёл.

«Я справлюсь», — говорю я себе, поднимаясь и подходя к умывальнику, ненавидя предательство собственного тела, ощущая влажное тепло между бёдрами.

Буду принимать его жестокость такими же дозами, как принимаю яд, приучая своё тело выдерживать то, что в ином случае убило бы меня.

Я наливаю холодную воду руками, которые уже начинают дрожать, и яростно тру шею там, где он меня касался. Плечо. Ключицы. Бёдра. Срываю нижнее бельё и швыряю тонкую ткань в корзину, чувствуя, как в горле болезненно сжимается ком. Потом тру кожу снова и снова, пока она не становится розовой и не начинает жечь. Пока не перестаю чувствовать прикосновения его пальцев. Но даже этого оказывается недостаточно.

Его прикосновение будто въелось в мои кости. Пустило корни в костном мозге. Туда, куда не способна добраться никакая вода.

Именно там меня и находит Изольда. Не говоря ни слова, она смачивает чистую ткань и начинает помогать мне. Её челюсти так сильно сжаты от ярости, что проступают желваки.

— О, Сера… он…

— Нет.

Одно-единственное слово. Больше я не могу произнести ничего. Но это «нет» звучит твёрдо, яростно. Словно попытка сохранить хотя бы крупицу власти над собственным телом.

И когда я наконец перестаю до крови оттирать собственную кожу, позволяю Изольде уложить меня в постель, стараясь успокоить себя мыслями о королях, которые умирают, захлёбываясь ядом.

Но сон всё равно не приходит. Мысли вновь и вновь возвращаются к реке. К её холодной, чистой воде. Мне отчаянно хочется погрузиться в её течение и смыть с себя всё это.

И тогда перед глазами всплывает Рен. Тот миг слабости в саду, залитом лунным светом, когда я рассказала ему о своём тайном месте. Я перевожу взгляд к арочному окну. Сегодня луна ещё не совсем полная… Но почти. И я невольно думаю, найду ли его там. Осмелится ли он прийти.

Мне не следовало рассказывать ему об этом месте, но какая-то предательская, хищная часть меня хотела, чтобы он последовал за мной. Чтобы ослушался ради меня.

И, может быть… мне самой тоже хочется немного неповиновения. Хочется сделать что-нибудь безрассудное. Только ради себя.

Во дворце тихо. Свечи почти догорели. Изольда давно ушла к себе, в комнату дальше по коридору. Я бесшумно выбираюсь из постели и пересекаю спальню, подходя к гардеробу.

Я думаю о том, как Рен произносит моё имя. О том, как оно слетает с его губ, будто он боится разбить его. О том, как он говорит «Ваше Высочество» — с едва уловимой хрипотцой в голосе, «Принцесса» — с лёгкой улыбкой в уголке губ, а «Сера» — с таким благоговением, что по моей коже пробегает дрожь. И каждое из этих обращений звучит с одной и той же преданностью, с тем же самым голодом, который я каждый раз вижу в его пронзительных глазах.

Во имя тьмы Нитеры, я бесстыдно думаю о том, как его пальцы положили сахар мне на язык. О том, с каким трудом он сдерживал дрожь, пока держал их там. О том, как замер у самого уголка моих губ, словно каждая мышца в его теле вела войну сама с собой, лишь бы удержать себя.

Я думаю о его большом пальце, коснувшемся моей нижней губы, и о сахаре, медленно растворившемся у меня на языке.

Я думаю о его вкусе. Всего лишь кратком вкусе. О соли его кожи, о сладости сахара, оставшейся после неё, и о том, как откликнулось моё тело, раскрывшись каким-то горячим, незнакомым чувством, которого я прежде никогда не испытывала.

И сейчас я могу думать лишь о том, что хочу почувствовать это снова.

Король касается меня так, будто я принадлежу ему.

Рен касается меня так, будто он принадлежит мне.

Эта мысль с такой силой ударяет мне в грудь, что у меня перехватывает дыхание. Я распахиваю дверцы гардероба, слыша, как громко стучит в ушах собственный пульс.

Ночные сорочки, которые я привезла с собой, по-прежнему аккуратно сложены в глубине шкафа, нетронутые с самого моего приезда. Шёлк Тренмера светлый, почти невесомый. Совсем не похожий на тяжёлую парчу, в которую королевские портнихи с первого дня пытаются меня облачить.

Я достаю одну из белых сорочек.

Она настолько тонкая, что сквозь ткань виден силуэт моей ладони. Настолько прозрачная, что под лунным светом, на влажной коже, прилипнет к телу, став почти невидимой.

Я снимаю ночную рубашку и надеваю её.

Прохладный шёлк мягко скользит по коже.

Сверху набрасываю тёмный плащ с капюшоном, плотнее запахиваюсь в него и надеваю мягкие домашние туфли.

В кармане всё ещё лежит цветок аконита, который я сорвала раньше. Его края уже подсохли, но он по-прежнему пахнет своей смертоносной сущностью.

Я касаюсь его.

Мой якорь.

Моё напоминание.

Я — Серавин Морвейн из Тренмера. Дочь яда. В моей крови течёт аконит.

Я бесшумно выскальзываю из своих покоев.

Коридоры тёмные и безмолвные, почти полная луна льёт серебристый свет сквозь высокие окна. Мои шаги в мягких туфлях не издают ни звука на каменном полу. Дыхание ровное. Плащ тянется следом, словно тень, которую я веду за собой в ночь.

За гобеленом в северном крыле скрыта потайная лестница. Она ведёт к двери, выходящей в сад. Я обнаружила её ещё в первую неделю своего пребывания здесь, запомнив, как путь к бегству. Если он когда-нибудь понадобится.

Впереди уже виднеются ворота фруктового сада.

За ними тропинка, петляющая между яблонями к восточной стене.

А дальше — река.

Я вспоминаю прикосновение Рена. Его сорвавшийся, надломленный выдох, когда я уходила. И отчаянно хочу, чтобы именно его прикосновения вытеснили с моей кожи грубые прикосновения короля.

Я думаю — с безрассудным, почти диким желанием, — что не позволю себе сейчас ни о чём задумываться.

Ни о жестокости этого короля. Ни о неопределённости моего будущего. Ни об опасной игре, которую мы с Реном начали.

Не сейчас.

Не тогда, когда я вновь вспоминаю, как сладко сжался низ моего живота в ту секунду, когда Рен облизнул свой большой палец сразу после того, как я попробовала его на вкус.

Мой собственный яд.

Как бы ни была я дочерью Морришан, богини шипов и терпеливой тьмы, я также дочь Нитеры. Желать — значит жить. Хотеть — значит всё ещё иметь что-то в этом мире. И после месяца, за который меня почти опустошили, сам факт, что я всё ещё могу желать, тосковать и испытывать жажду, означает, что я ещё не превратилась в мёртвый сад.

Иногда девушке просто хочется немного яда.

И сегодня ночью… Морришан, прости меня.

Я намерена напиться.