Глава 7

Серавин

Волчий аконит цветёт ради смерти.

Мать научила меня этому, когда мне было семь. В лунном саду Тренмера её пальцы направляли мои, проводя ими по тёмно-фиолетовым лепесткам.

«Каждое растение говорит», — сказала она. «Каждый корень, каждый лепесток, каждый шип несёт своё послание. Паслён шепчет о сне. Белладонна поёт красоту в крови, пока сердце не забывает биться. Волчий аконит терпелив. Он убивает медленно, постепенно уничтожая человека».

Поэтому волчий аконит — королева.

Яд, скрытый в этих изящных фиолетовых соцветиях, самый терпеливый убийца, который когда-либо породила земля. Он сжимает сердце, нарушая его ритм, пока желудочки не начинают сбиваться и наконец не останавливаются. Нескольких капель настойки достаточно, чтобы убить человека за считаные часы. Одного неосторожного прикосновения к корню может хватить, чтобы яд проник через кожу.

Мать называла его величайшей драгоценностью наследия Тренмера.

И женщины моего рода пьют его уже многие поколения.

Митридатизм — это практика постепенного вырабатывания устойчивости к ядам с помощью крошечных, всё увеличивающихся доз, принимаемых на протяжении многих лет, пока тело не научится носить в себе то, что при иных обстоятельствах убило бы его.

Моя бабушка каждое утро пила чай из волчьего аконита так же привычно, как другие женщины пьют ромашку. А мать добавляла капли настойки мне в молоко ещё тогда, когда я была достаточно маленькой, чтобы сидеть у неё на коленях, постепенно вплетая иммунитет в мою кровь задолго до того, как я стала понимать зачем.

Я — принцесса ядов, воспитанная их королевами, и в моей крови достаточно смертоносной силы, чтобы убить жалкого короля.

Стоя в серебристом лунном свете, я присаживаюсь возле невысокой грядки и срезаю один стебель, забирая с собой единственный лиловый цветок с капюшоновидным венчиком. Даже здесь, в чужой стране, я должна продолжать этот ночной ритуал, чтобы поддерживать выработанную устойчивость к ядам.

Я уже успеваю спрятать цветок в карман плаща и собираюсь покинуть сад, когда какой-то звук заставляет меня обернуться.

Сердце подскакивает к самому горлу.

Передо мной стоит Рен.

На нём простая чёрная туника, волосы растрёпаны без шутовского колпака, который обычно их усмиряет, а шрам, пересекающий глаз, серебрится в лунном свете так, что он сам кажется живым предостережением.

Он слегка склоняет голову, внимательно рассматривая меня.

— Для принцесс уже довольно поздно разгуливать по саду, — произносит он негромко.

Осознав, что передо мной он, а не один из стражников, я невольно расслабляюсь.

— То же самое я могла бы сказать и о шуте.

В уголке его губ появляется лёгкая улыбка.

— Справедливо, — отвечает он, направляясь ко мне. — Но, если здесь с вами что-нибудь случится, я буду чувствовать себя виноватым. Так что позвольте мне вас прово…

Он не успевает договорить, как я хватаю его за руку и резко тяну вниз, заставляя присесть рядом. Наши лица оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. Прижав палец к губам, я прошу его молчать.

— Норена, помоги с этим ведром, — окликает одна из служанок.

Я выглядываю сквозь ряд растений и вижу, как она выплёскивает на землю ведро мыльной воды. Сад совсем небольшой — внутренний дворик, окружённый с трёх сторон светлыми каменными стенами.

— А, ладно, не надо. Я уже сама справилась.

Подхватив ведро, она скрывается за боковой дверью, вновь оставляя нас одних в притихшем саду.

И вдруг я слишком отчётливо начинаю слышать собственное сбившееся дыхание… и чувствовать тяжёлый взгляд Рена, прикованный к моим губам.

Он медленно сглатывает и поднимает взгляд, когда я убираю палец.

— Полагаю, если вас застукают здесь ночью, ничего хорошего не будет? — тихо спрашивает он.

Я разжимаю пальцы, всё ещё стискивающие рукав его туники. Его близость ощущается почти материально. Жар его тела. Его дыхание. Нервное напряжение, вибрирующее между нами. Я чуть отстраняюсь, убирая с лица выбившиеся пряди волос.

— Ваша догадка верна, — осторожно отвечаю я, не зная, что он сделает с этим знанием.

Рен медленно проводит языком по губам. На его губах появляется едва заметная улыбка, пока он смотрит на меня, и воздух словно меняется. Становится теплее, гуще, насыщеннее его пряным ароматом, скрытым под мылом на коже, землистым, мужским… слишком ощутимым.

Он так и остаётся сидеть рядом на корточках. Слишком близко. Его колено почти касается моего.

Склонив голову набок, он спрашивает:

— Что вы здесь делаете, принцесса?

— Смелый вопрос, Шут, — резко отвечаю я.

Его улыбка становится шире.

— Просто любопытно.

Этот мужчина совсем не знает страха. Именно это я заметила в первое мгновение, когда увидела его в тронном зале. И, похоже, он совсем не боится меня. От этой мысли сердце с силой ударяется о рёбра.

— По ночам я ухаживаю за своими растениями, — отвечаю я, решив, что это всё, что готова ему рассказать.

— Значит, это вы их посадили? — спрашивает он своим низким голосом, в котором вопрос скрыт почти незаметно, и тянется рукой к волчьему акониту.

Я перехватываю его за запястье.

Это внезапное прикосновение, кожа к коже, пронзает меня словно разрядом.

Его потемневший взгляд скользит по лиловым соцветиям аконита, а затем опускается туда, где мои пальцы обхватывают его запястье.

— Не трогайте его, — тихо предупреждаю я. — Даже если просто коснуться лепестков голыми руками, сердце может начать биться медленнее.

Он не пытается высвободить руку. Его глаза — один тёмный, другой светлый — задерживаются на наших соприкасающихся пальцах. И когда он медленно поднимает взгляд на меня, в нём вспыхивает что-то горячее, отчего у меня сладко сжимается живот.

— Но вы ведь ухаживаете за ним… голыми руками, — произносит он с вопросительной интонацией.

В этом свете тёмно-лиловые цветы кажутся почти чёрными, словно шёлк цвета старых синяков.

— Я помогала матери ухаживать за садом в крепости Вассал, — честно отвечаю я. — Я привыкла к этому ещё в детстве.

Он молча смотрит на меня, и в этом взгляде чувствуется безмолвное требование рассказать больше.

Я чуть приподнимаю подбородок.

— Почва там идеально подходит для этого растения: влажная, кислая. Совсем не такая, как здесь. В земле Крейвенхолта подобные растения не приживаются.

Моё наследие. Моё право по рождению. Знания наших богинь, пустившие корни в чужой земле и расцветающие ей назло.

Он продолжает терпеливо ждать.

— Мне пришлось привезти землю с собой, а ночной уход помогает растениям, любящим лунный свет, пустить здесь корни. — Я замолкаю, чтобы перевести дыхание. — И… просто я не хочу, чтобы мне мешали. Это только моё. Единственное, что позволяет мне почувствовать себя дома. Мне нравится заниматься этим в одиночестве. — Я не отвожу от него взгляда. — И я не хочу спрашивать на это разрешения.

Спохватившись, я отпускаю его запястье, медленно проводя пальцами по его коже, словно пытаясь сохранить в памяти ощущение его прикосновения, прежде чем окончательно разжать руку.

— Итак, — продолжаю я, вопросительно выгнув бровь. — Теперь, когда вы знаете мой секрет, расскажите, Рен, что привело вас сюда посреди ночи? Если только вы не хотите, чтобы я решила, будто вы задумали что-то недоброе.

Воздух между нами становится таким густым, что я почти ощущаю его кожей — тяжёлым от аромата волчьего аконита и невыносимого осознания того, как мало пространства нас разделяет.

Уголок его губ приподнимается, и выражение его лица становится опасно притягательным. Затем он запускает руку в карман туники и достаёт небольшой свёрток. Развернув ткань, он показывает мне горсть листьев мяты и резной кусочек сахарного тростника.

— Боюсь, мой секрет куда скучнее вашего, — произносит он негромко, с ленивой усмешкой. — Перед сном я люблю растолочь листья с сахаром и заварить их в горячей воде. Помогает уснуть. Конечно, не вырубает так, как бутылка виски, но… — Он пожимает плечами. — В большинстве случаев этого хватает.

Его искренность мягко касается моего сердца, и мне приходится отвести взгляд, чтобы взять себя в руки.

— Понятно, — тихо говорю я.

— Что ж, принцесса, я могу не просто рассказать. — Он зажимает между большим и указательным пальцами несколько крупинок сахара и поднимает на меня взгляд, темнеющий сильнее самого сахара. — Некоторые вещи нужно испытать самому.

Не успеваю я ответить, как он протягивает руку, явно ожидая, что я подставлю ладонь.

И сама не понимаю, что заставляет меня поступить именно так. Нервы ли, дерзость уединения в ночном саду или влияние Нитеры… Но вместо того чтобы протянуть ему руку, я слегка приоткрываю губы.

Его зрачки мгновенно расширяются, и от этого у меня учащается пульс.

Рен наклоняется ближе. Расстояние между нами сужается до одного задержанного вдоха. Его большой палец замирает прямо над моей нижней губой, а между пальцами всё ещё зажаты крупинки сахара. Я чувствую его тёплое, прерывистое дыхание у своих губ, сдерживаемое усилием не вдохнуть глубже.

Когда он кладёт сахар мне на язык, его большой палец слегка касается внутренней стороны моей нижней губы. Он начинает отстраняться, но мой язык едва заметно скользит следом, задевая подушечку его пальца. Его рука замирает, палец остаётся у моих губ на одно биение сердца дольше, чем следовало бы, и его тёмный глаз становится почти чёрным.

Когда он пытается убрать руку, мои губы смыкаются вокруг его пальца, ощущая вкус сахара, соли и шероховатой кожи.

Звук, который вырывается из него, совсем тихий и непроизвольный. Что-то среднее между глухим стоном и сорвавшимся дыханием. Он звучит так надломленно, что отзывается во всём моём теле. В позвоночнике. В груди. В глубине живота, где рождается незнакомая, тягучая боль, отказывающаяся исчезать.

Стук собственного сердца грохочет у меня в голове. Его дыхание становится рваным, челюсти напряжены до боли.

Я позволяю сахару растаять на языке, а затем медленно облизываю губы.

— Вы были правы, — шепчу я. — Такое действительно лучше испытать самому.

Он с усилием сглатывает. Проводит ладонью по лицу.

— О боги… женщина, — бормочет он так тихо, что слова почти тонут в собственной ладони.

Не сводя с меня глаз, он подносит тот самый палец к своим губам и касается его языком.

Пробует его на вкус.

Пробует меня.

Морришан, смилуйся.

От этого зрелища что-то глубоко внутри меня окончательно сдаётся, и мне приходится крепко сжать бёдра, пытаясь справиться с внезапной, предательской тягой.

Потом он запускает пальцы в волосы, словно пытаясь выскрести из головы собственные мысли. Чуть отодвигается назад, оставляя между нами жалкий дюйм спасительного расстояния.

И я не могу отвести взгляд, заворожённая тем, как этот опасный мужчина пытается взять себя в руки, понимая, что всего одним движением языка я лишила его самообладания.

— Нам пора возвращаться, — говорю я, наконец приходя в себя.

Я поднимаюсь на ноги, расправляю юбки нарочито спокойными движениями. Единственный цветок волчьего аконита в кармане плаща становится мысленной опорой, напоминая мне, кто я такая и что ношу в себе.

Мою задачу.

Но Рен не двигается.

Я смотрю на него сверху вниз. Он всё ещё сидит на корточках между рядами растений.

— Вы идёте?

— Дайте мне минуту, принцесса, — отвечает он хрипло.

Его взгляд лишь на мгновение опускается вниз.

И вдруг по моей коже разливается жар. Я понимаю, почему пока он не может подняться. Что именно он пытается скрыть положением своего тела.

«Покров Нитеры…» — мысленно выдыхаю я.

Он снова проводит ладонью по лицу.

Из его груди вырывается наполовину смешок, наполовину стон. Он совершенно потерял самообладание.

Я крепко сжимаю губы, чтобы не улыбнуться.

Он прочищает горло.

— Скажите мне кое-что, — произносит Рен, великодушно уводя мои мысли в сторону. — Есть ещё места, куда вы любите тайком уходить по ночам?

Теперь это становится слишком опасным.

Он поднимает на меня взгляд. Внимательный. Испытывающий.

Я прячу руку в карман плаща, нащупывая там цветок волчьего аконита.

— Есть река, — говорю я. — Сразу за восточной стеной, через фруктовый сад. Там заканчиваются дворцовые земли. Вода в ней прохладная, стекает с гор. А в ночи полнолуния она ловит лунный свет так… — Я замолкаю, подыскивая нужные слова. — Будто в неё вылили расплавленное серебро.

Он не сводит с меня глаз.

— Звучит красиво.

— Так и есть. Я люблю там плавать. — Мой голос смягчается почти против моей воли.

Он ничего не отвечает.

Просто смотрит на меня.

И тяжесть его взгляда становится ещё одним прикосновением.

Я поднимаю глаза к растущей луне, стараясь уклониться от цепких глаз. Когда я наконец снова решаюсь посмотреть на него, он всё ещё смотрит только на меня.

Он сглатывает.

— Когда-нибудь я хотел бы это увидеть, — тихо говорит он.

Я делаю шаг назад. Потом ещё один.

Цветок волчьего аконита тяжело лежит в кармане моего плаща, а вкус его кожи всё ещё остаётся у меня на языке.

— Оставайтесь столько времени, сколько вам понадобится, Рен. Доброй ночи.

За спиной я слышу, как он медленно выдыхает.

И этот звук пробуждает во мне что-то губительное.

К тому моменту, как я возвращаюсь в свои покои, я уже не уверена, что именно произошло между нами. Не уверена в собственных дерзких поступках. Я достаю цветок из кармана плаща и невольно задаюсь вопросом, находится ли Рен ещё в саду. Думаю о том, что случилось бы, если бы я не ушла.

Если честно…

Я больше ни в чём не уверена.

Я поспешно готовлю свой привычный вечерний напиток с волчьим аконитом и подношу его к губам, делая глоток яда, к которому всю жизнь приучала свой организм.

И всё равно чувствую на языке вкус своего первого глотка… его.

Его медленный, сладкий жар уже течёт по моей крови, смешиваясь с холодной уверенностью в том, что именно он может оказаться единственным ядом, к которому я никогда не сумею выработать иммунитет.