Когда Глеб Иванович приехал на станцию, то есть на то место, которое когда-то называлось станцией, а теперь, после войны, представляло груду черных от копоти развалин, он узнал, что поезд опаздывает на полтора часа. Эти полтора часа показались ему вечностью.

Он распряг жеребца, вытер клочком сена его потные бока, поводил немного, потом привязал к двуколке, предусмотрительно вынув цветы и завернув их плащ-палаткой.

На разбитой станции не было ничего, кроме двух загнанных в тупик товарных вагонов, заменяющих вокзал, колодца с деревянным журавлем да огороженного проволокой места, на котором высилась гора покрытой брезентом пшеницы. Это место колхозники называли по старой памяти «элеватором».

У одного из вагонов сидел дежурный по станции — загорелый юноша в синей майке. Он деловито строгал ножом новую колодезную бадью и время от времени забегал в вагон ответить на телефонные звонки. Возле него вертелись двое детей — мальчишка и девчонка. У ворот «элеватора», растянув на проволоке пиджак и спрятав голову в тень, спал приемщик. На горячем от солнца перроне сидели три старухи-торговки с помидорами и арбузами.

Глеб Иванович бродил по перрону, посматривал на часы и думал о Лизе. И чем больше он думал о ней, тем более навязчивая и острая тревога беспокоила его.

«Зачем она едет сюда? — спрашивал он себя.— Почему она перестала писать мне? Если верить тому, что она уезжала из города, то где она была и почему ее адрес не был известен даже матери?»

Сотни раз он задавал себе эти вопросы — «зачем», «как», «почему» — и не мог ответить на них, потому что он пять лет не видел Лизы и не знал, как и чем она жила. Но если он и не представлял, как ответить на все эти мучающие его вопросы, то зато он хорошо знал, что любит Лизу, хочет видеть ее и хотел бы не расставаться с ней никогда.

Желание скорее увидеть Лизу так волновало Глеба Ивановича, что он уже два раза подходил к дежурному и нетерпеливо спрашивал:

— Тринадцатый скоро подойдет?

Дежурный лениво отставлял стянутую обручами бадью, с достоинством поджимал губы и небрежно ронял:

— Я ж вам уже говорил, что поезд опаздывает на полтора часа.

— Но, может быть, есть какие-нибудь изменения?

— А какие ж тут могут быть изменения? Раз опаздывает, значит, так ему положено.

— То есть как это «положено»? Опаздывать положено?

— Не опаздывать, а идти от Кривой Балки до Безводной час с четвертью.

— А может, он нагонит? — с надеждой в голосе спрашивал Глеб Иванович.

Уже не глядя на назойливого пассажира, дежурный сосредоточенно поглаживал зажатую между коленями бадью и говорил, ловко работая перочинным ножом:

— Нагнать он, конечно, не нагонит, а опоздать еще на десяток минут может, потому что с Кривой Балки начинается подъем...

Глеб Иванович с ненавистью смотрел на голые плечи дежурного, хмурился и уходил. Расстегнув китель, он снова шагал по перрону, подкладывал сена жеребцу, слушал неторопливый разговор торговок, и в сердце его стучало одно: «Лиза, Лиза, Лиза». «Я люблю тебя, Лиза,— говорил он себе,— я очень люблю тебя, ты, наверное, и сама не знала и не знаешь, как я тебя люблю».

Наконец, за дальними холмами послышался пронзительный гудок паровоза.

Торговки зашевелились, раскладывая свои арбузы. Поднялся, зевая, приемщик на «элеваторе». Дежурный натянул на себя тужурку, полинялую красную фуражку, вышел на перрон и сказал Шевалдину:

— Ну вот, гражданин, подходит ваш тринадцатый. Там в теплушке есть окошечко, можете взять билет. Кассирша уже пришла.

— Я никуда не еду, я встречаю,— взволнованно пробормотал Глеб Иванович.

Он кинулся к двуколке за цветами и с ужасом увидел, что жеребец развернул зубами плащ-палатку и разбросал и затоптал цветы. Ругаясь, Глеб Иванович собрал цветы как попало, стряхнуть с себя клочья сена, побежал на перрон. Когда подошел поезд, он так и стоял на перроне: без фуражки, красный от возбуждения, в расстегнутом кителе, в зеленых от лебеды сапогах, с измятым букетом полевых цветов.

Испуганный взгляд его перебегал от вагона к вагону, и вдруг он услышал звонкий голос:

— Глеб Иванович! Я тут!

Прямо перед ним, в тамбуре мягкого вагона, стояла высокая девушка в белом платье, в синей, небрежно брошенной на плечи косынке и в белых открытых туфлях. Блестя глазами и улыбаясь ярким красивым ртом, она протянула вперед кожаный чемодан и затянутый ремнями клетчатый портплед.

— Ну что же вы? Берите! — весело и требовательно сказала девушка.

— Лиза! Это вы, Лиза! — закричал Глеб Иванович.

Прижав локтем цветы, он бросился к вагону, принял из рук девушки вещи и остановился перед ней, счастливо улыбаясь, растерянный и взволнованный. Он не знал, что ему делать с помятым букетом, вертел его в руках и робко смотрел в смеющиеся глаза Лизы.

— Ну, здравствуйте, Глеб Иванович! — сказала Лиза.

Она подала ему руку, и он застенчиво протянул девушке торчащие во все стороны цветы:

— Это вам, Лиза, наши, степные...

Лиза удивленно подняла брови, прикусила губы, чтобы не засмеяться, и взяла цветы.

— Спасибо, Глеб Иванович, вы не забыли мою любовь к цветам.

Так они стояли, обрадованные и смущенные, еще не зная, о чем говорить и что надо делать, но в это мгновение дежурный по станции подошел к висящему на столбе рельсу и ударил по нему гаечным ключом.

— Боже мой! — закричала Лиза.— Звонок! Там, в вагоне, у меня еще коробка и саквояж!

Она, прижимая рукой цветы, побежала в вагон и тотчас же вышла с желтой круглой коробкой и маленьким саквояжем.

— Теперь все, можно ехать,— весело сказала она.— Ведь вы живете где-то на хуторе? Мне Катюша писала.

— Да, да,— засуетился Глеб Иванович,— пойдемте, Лиза. Мы сейчас поедем. У меня тут лошадь стоит.

Провожаемые любопытными взглядами скучающих пассажиров, они пошли к двуколке, и Глеб Иванович стал запрягать жеребца.

— Я быстро,— бормотал он, затягивая чересседельник.— Только надо коня попоить. Это недалеко, вон у того колодца.

— Почему вы меня не спросите, как я доехала? — спрашивала Лиза.— Мне все говорили, что добраться до вас — это подвиг.

— Да, я знаю,— улыбался Глеб Иванович,— дорога далекая, духота, скука...

Он привязал к задним рессорам Лизин чемодан, бережно накрыл его плащ-палаткой, уложил картонку и саквояж и помог Лизе сесть в двуколку. Подъехав к колодцу, Глеб Иванович напоил жеребца, взнуздал его и сел рядом с Лизой.

— Можно ехать,— сказал он,— а то жарко будет.

Они выехали в степь.

Глеб Иванович смотрел на Лизу, ощущал на своей руке, выше локтя, прикосновение ее маленькой энергичной руки, видел брошенные на колени девушки желтые венчики донника и стебли полыни и сквозь горьковатый и резкий полынный запах вдыхал тонкий аромат духов.