До станции было пятьдесят километров. Восход солнца застал Глеба Ивановича как раз на полдороге, на вершине голого, покатого бугра, с которого видна вся степь с ее редкими одинокими жердевыми вышками на бахчах, буровыми саманными сараями совхозных участков и приземистыми овечьими кошарами, почерневшими от пыли и дождей.

Пошевеливая вожжами, Глеб Иванович всматривался в розоватые плешины холмов, в лиловые тени в низинах и вспоминал тот день, когда он после демобилизации согласился ехать на работу в этот неприютный, суровый район.

«Куда вы едете? Ведь это у черта на куличках,— говорил ему туберкулезный учитель, слышавший разговор о назначении Шевалдина.— В этом проклятом районе ни один человек не держится: там, кроме овец да чертополоха, ничего нет...»

И даже инспектор в секторе кадров, вручая Глебу Ивановичу документ о назначении, сказал так, точно извинялся перед Шевалдиным: «Вы, как демобилизованный и орденоносец, заслуживаете лучшего места, поэтому можете считать себя на временной работе, а с окончанием учебного года мы переведем вас в другой район».

Однако Глеб Иванович, проработав год, не только не подал заявления о переводе, но и весь летний отпуск провел, никуда не выезжая. Чем больше было трудностей, тем более упрямым становился Глеб Иванович, и, когда узнал от колхозников о том, что за два последних года у них перебывало семь учителей, он решил, что никуда не уедет из хутора и останется тут навсегда.

Был ли Шевалдин одиноким на хуторе, как полагали некоторые его друзья? Нет, даже в первые дни своего пребывания тут он не испытывал чувства одиночества. Уже давно он воспитал в себе привычку к постоянному труду и к тому радостному общению с людьми большого труда, которое приносит глубокое нравственное удовлетворение.

«Напрасно ты сообщаешь мне о своем соболезновании,— писал Шевалдин одному из товарищей.— Ты, к сожалению, совсем не знаешь нашей советской деревни и думаешь, очевидно, что я живу тут на отшельническом положении «культурного одиночки». Правда, я работаю в таком месте, которое отнюдь не похоже ни на Сочи, ни на Невский проспект. Весной и летом у нас невыносимый, дьявольский ветер, пылища, безводье, осенью непролазная грязь, а зимой метели и стужи. Люди ведут тут борьбу за каждое посеянное в поле зерно, потому что его зубами вырывает из почвы ветер. Но, запомни, мой друг: человек нашего времени и нашего общества — сильнее природы.

Вместе со мной тут работают хорошие, честные и умные люди: колхозники, врачи, агрономы, партийные работники. Мы все сообща начали борьбу с проклятой природой, и, попомнишь мое слово, не сегодня, так завтра, но мы все-таки положим ее на обе лопатки. Это, братец ты мой, нелегкая штука. Тут красивыми декларациями и митинговым биением себя в грудь делу не поможешь. Тут надо ежедневно, ежечасно выполнять суровую будничную работу, иногда такую нудную и тяжелую, что какой-нибудь хлюст вроде тебя (не обижайся!) за тридевять земель убежит и станет устраиваться в городе на должность младшего помощника старшего бухгалтера. Были тут и такие!

Мне же остается сказать тебе одно: никакая сила уже не оторвет меня от того большого и настоящего, что мы тут начали и чему я учу своих учеников. Тут я буду жить и работать, пока не увижу плодов наших рук...»

Решение Шевалдина было непоколебимым. После телеграммы Лизы, то есть после внезапного воскрешения того, что он считал погребенным, Глеб Иванович растерялся. Он вдруг снова, как и пять лет назад, когда впервые увидел Лизу, почувствовал, что любит эту девушку, что на этот раз не сможет расстаться с ней и что с ее приездом в его жизнь ворвется то неспокойное и непонятное, чего он не хотел и боялся.

Солнце поднялось выше. Покачивающийся рыжий круп жеребца потемнел от пота, на сползающей набок ременной упряжи повисли белые хлопья пены. Жеребец стал фыркать, спотыкаться, чаще менять ногу. Глеб Иванович пустил его шагом, потом, взглянув на часы, остановил. «Конь отдохнет, а я покурю,— решил он,— до станции осталось не больше пятнадцати километров».

Глеб Иванович сошел с двуколки и осмотрелся. Степь тут была такой же холмистой, голой и выжженной, как и там, в окрестностях хутора. У дороги, густо заросшей лебедой и пыреем, вдоль неглубокой промоины желтели заросли зверобоя, донника, и среди них видны были буровато-красные кустики чебреца.

«Нарву Лизе цветов,— подумал Глеб Иванович,— встречу ее с букетом, как положено в таких случаях».

Он нарвал цветов и свежей полыни, а когда вернулся к двуколке, то увидел, что сапоги его и брюки позеленели от лебеды. Цепкая пыльца лебеды так въелась в кожу сапог и складки темно-синих брюк, что как ни отряхивался и ни топал ногами Шевалдин — он ничего не мог сделать. Большой букет цветов Глеб Иванович бережно уложил на сиденье двуколки. Жесткие цветы пахли острой полынной горечью, и только слабый запах чебреца едва пробивался сквозь эту едкую, сухую горечь.

«Напрасно старался,— усмехнулся Глеб Иванович,— все мои цветы желтые, а желтый цвет, говорят, цвет разлуки».

Положив цветы на сиденье, он тронул вожжой отдохнувшего жеребца и поехал дальше. Уже у самого спуска к станции Глеб Иванович встретил длинный обоз хуторского колхоза. Сдав зерно на элеватор, колхозники возвращались после ночной поездки домой. Серые — один в одного — круторогие быки медленно брели по дороге, поскрипывая тяжелыми ярмами. На возах, подстелив мешки, спали люди. Левее переднего воза шла босоногая девушка, с хворостиной в руках, в высоко подоткнутой юбке. Бурый от пыли платок закрывал лицо девушки так, что были видны только ее усталые темные глаза.

«Кто ж это? — прищурился Шевалдин.— Кажется, Ганя, младшая Агафьина дочка». Он остановил коня и хотел было окликнуть девушку, но она, оправив юбку, сама подошла к нему и поздоровалась.

— Сто двадцать центнеров сдали,— сказала девушка.— Всю ночь ехали, люди поморились, теперь спят все.

— Не браковали зерно? — спросил Глеб Иванович.

— Браковать не браковали, а все же сказали, что после молотьбы надо лучше веять.

Шевалдин осмотрел удаляющиеся возы, за которыми тянулось густое облако пыли.

— Груз мой взяли на станции? — озабоченно спросил он.

— Взяли,— ответила девушка,— там пять ящиков с тетрадями, глобусы, карты, книжки...

Она взглянула на цветы, лежащие в двуколке, и глаза ее сузились в улыбке.

— Это кому ж вы цветочков нарвали, Глеб Иванович? Должно, невесту встречаете?

— Я и сам не знаю, Ганя,— простодушно сознался Шевалдин.— Едет ко мне девушка одна в гости, вот и решил я цветов ей нарвать.

Ганя тронула загорелой рукой жесткие, как проволока, стебли сизой полыни.

— Полынок горько пахнет, и молоко у коров горкнет от полынка.

Она постояла, разглаживая босой ногой дорожную пыль, и вздохнула.

— Жених мой, бывало, красивые цветы приносил мне — белый левкой и майорчики, и такой есть трехцветный цветок — анютины глазки... Павликом звали его, жениха-то... Только карточка от него и осталась. Поранило его в сорок четвертом, и помер он в госпитале...

Девушка взглянула на Шевалдина, повернулась и пошла по дороге, догоняя далеко ушедшие возы.