Они долго молчали.

Чем пристальнее Глеб Иванович всматривался в Лизу, тем более замечал в ней те привлекательные черты живости и милого лукавства, которые так нравились ему тогда, пять лет назад. Да, конечно, это была та самая Лиза, веселая и ласковая девушка, непосредственная и немного наивная, может быть, чуть-чуть эгоистичная, но честная и хорошая.

Правда, в ней как будто появились слишком подчеркнутые признаки модницы — эти дорогие духи, чересчур старательно подкрашенные губы — всего этого не было тогда.

Однако не это огорчило Глеба Ивановича, хотя и это не очень понравилось ему. Огорчило и удивило его другое: то, что в лице и в глазах Лизы появилось какое-то почти неуловимое выражение усталости и испуга. Этого выражения никогда не было у нее, и оно удивило Глеба Ивановича.

Он искоса посматривал на сидящую рядом Лизу, слышал, как она смеется, видел ее смеющийся рот и слегка прикрытое темными волосами маленькое ухо, но вдруг замечал, что Лиза, когда он начинал говорить, умолкала, слушала его, улыбаясь, а потом вдруг тускнела, на мгновение поворачивалась к нему, и в глазах ее появлялось то странное выражение, которое удивило Шевалдина.

Глеб Иванович все время порывался спросить у нее о самом важном — где она была в сорок пятом году и почему не писала ему, но каждый раз, как только он хотел спросить ее об этом, Лиза, очевидно, понимая намерения Глеба Ивановича, незаметно отвлекала его каким-нибудь пустяковым вопросом.

— Как же вы тут живете, Глеб Иванович? — спросила Лиза, когда они поднялись на покатый холм и поехали по ровной степной дороге.— Не надоело вам сидеть в глуши и возиться с чужими ребятишками?

— Нет, Лиза, не надоело,— усмехнулся Глеб Иванович.— Я всегда любил деревню, вы знаете. Работы тут непочатый край.

Она повернулась к нему:

— Катенька писала мне, что вы получили временное назначение и собираетесь переезжать в город...

— Нет, это не совсем так,— серьезно заговорил Глеб Иванович.— Мне, действительно, предложили считать себя на временной работе, но я уже не могу покинуть свою школу. Слишком много тут начато мною, теперь уже поздно уходить.

— А Катя? — спросила Лиза.

— Что — Катя?

— Ведь вашей дочери одиннадцатый год, ей надо учиться.

— Она учится в Сочи, во втором классе. Осенью я возьму ее сюда.

— Я знаю. Катенька недавно прислала мне фотографию и написала, что собирается ехать к папе...

— Да, она будет учиться в нашей районной школе.

— А дальше?

— Дальше видно будет...

Он снова хотел спросить ее, почему она не отвечала на его письма, но вместо этого сказал негромко:

— Я сохранил ваши письма, Лиза. Все — от первого до последнего. Все девяносто шесть. Вначале ведь вы мне часто писали, почти каждый день, а потом...

— Я тоже сохранила ваши письма,— поспешно сказала Лиза,— они все со мной, только я не знаю, сколько их, я не считала, но их тоже очень много...

Августовское солнце припекало все больше, в степи поднялся жаркий ветер. Рыжий жеребец бежал резвой, размашистой рысью, высоко вскидывая крепкие ноги и мягко раскачивая рессорную двуколку. За двуколкой неслась длинная полоса дорожной пыли. Выжженная летней жарой степь желтела поросшими донником холмами, только далеко на горизонте виднелись одиноко стоящие скирды соломы.

— Как пусто у вас тут,— вздохнула Лиза,— ни одного деревца, ни одного кустика, голая степь...

— К степи надо привыкнуть,— сказал Глеб Иванович.— Я привык.

Он помолчал и добавил, сдвинув брови:

— У нас очень мало влаги. Люди и скот мучаются без воды. Недаром и станция называется Безводная. И почва тут плохая, почти сплошь одни солонцы. На такой земле и урожаи никудышные, все посевы заглушает полынь.

Глеб Иванович остановил жеребца, поднялся на двуколке и помог подняться Лизе, робко и бережно придерживая ее за талию.

— Вот смотрите,— сказал он.— Вы видите — вся степь испещрена беловатыми западинками, которые видны до самого горизонта. Это все солонцы. На них, кроме типчака, ромашника да черной полыни, ничего не найдешь...

— Неужели тут поблизости нигде нет ни рек, ни озер? — удивилась Лиза.

— Озера есть, но лучше бы их не было,— угрюмо ответил Шевалдин.— Это соленые озера. К концу лета они пересыхают и превращаются в мертвые солончаки. На них вырастает красная солянка, овцы едят ее зимой... Чабаны солянкой лечат овец от глистов...

Смутившись и поняв, что Лизе, должно быть, неинтересно слушать это, Глеб Иванович усадил девушку, и они поехали дальше.

— А что, все-таки, держит вас тут? — спросила Лиза.— Неужели вам нравится такой скучный и некрасивый край?

— Нет, не нравится,— со вздохом признался Глеб Иванович.

— Чем же вас привязала к себе эта степь?

— Многим, Лиза. Вы поймете потом, я расскажу. А сейчас мне не хочется говорить.

Лиза слегка отодвинулась от своего спутника, пытливо заглянула ему в лицо и спросила, растягивая слова:

— Вы живете... один?

— Да, один,— удивляясь ее тону, ответил Глеб Иванович.

— Совсем один?

— Нет, не совсем. В школе со мной живет сторож Фома. Это инвалид, у которого жена и дочь умерли от сыпного тифа в запрошлом году. Сам Фома был в плену, потом англичане угнали его на лесные работы в Канаду и отпустили только тогда, когда ему отрезало руку электрической пилой. Вы увидите этого человека.

— Больше с вами никто не живет?

— Нет, никто.

Так они ехали и говорили обо всем понемногу — о дочери Глеба Ивановича, о родителях Лизы, о городе и о степи, но не говорили только о том, о чем им хотелось говорить больше всего, то есть об их отношениях.

Глеб Иванович ожидал, что Лиза сама заговорит, и ему казалось, что она вот-вот начнет говорить, но каждый раз, когда разговор подводил их к этому, Глеб Иванович снова видел в глазах Лизы несвойственное ей выражение беспокойства и усталости.

«С ней было что-то плохое,— тоскливо думал он,— и она не хочет или боится говорить об этом». Так он подумал, и острая жалость к Лизе удержала его от расспросов. Он почти перестал разговаривать, слушал то, что говорит Лиза (а она по-прежнему говорила о самом незначительном, взволнованно посмеиваясь и касаясь рукой его плеча и руки), и молчал, рассеянно перебирая вожжи.

Только у самого хутора — они подъехали к хутору в пятом часу вечера — он сказал:

— Вот наш хутор. Белый дом на холме — это школа. Я надеюсь... вы, Лиза, пробудете тут хотя бы...

Она умоляюще посмотрела на него и перебила испуганно:

— Я приехала всего на два дня, чтобы повидаться с вами...