— Держи, — скомандовал я. — Натяжение давай ровное, без рывков. Упрись ногами. Мне нужно, чтобы она плелась плотно, как трос. Поняла?

Она кивнула, ухватилась за верёвку обеими руками, упёрлась пяткой в пол, как я показал. В этот момент она перестала быть испуганной девочкой, требующей волшебную палочку в виде ружья. У неё появилась задача. А простая, физически понятная работа в такие дни лечит голову лучше любого психолога.

Поначалу дело шло туго. Пальцы не слушались, три независимые жилы норовили вывернуться, встать ребром, верёвка упрямо «помнила» форму заводской бухты и пружинила. Первый виток вышел корявым, второй попытался разъехаться, пришлось распускать и перетягивать заново, ловя нужный вектор силы. Я слышал, как скрипит оплётка в Дашиных ладонях, чувствовал, как дрожит натянутая струна между нами.

— Ровнее, — бросил я, не поднимая глаз от плетения. — Не руками тяни, спиной работай. Корпусом. Будешь дёргать — пойдёт волна, потеряем прочность.

— Держу я, — отозвалась она. Не пискнула, не огрызнулась — ответила нормальным, рабочим тоном. — Скажи, если перетяну.

Я лишь мотнул головой — «нормально» — и продолжил.

Через пару минут нейлон сдался, а может, я приноровился. Но коса перестала сопротивляться, витки ложились один к одному, плотно, без зазоров, словно так и было задумано с завода. Я поймал ритм: перехват, накладка, затяжка, контроль. Руки работали на автомате, а мозг уже просчитывал следующие шаги. Куда крепить, как вязать петлю, выдержит ли стойка перила, или лучше искать анкер в стене.

Мы провозились минут пятнадцать, может, двадцать. Время, как измерительная единица, для меня умерло ещё в первые дни. Раньше оно делилось на часы, встречи, дедлайны. Теперь сутки резались на «светло» и «темно», на «тихо» и «громко», на «можно дышать» и «надо замирать». Утро наступало не по будильнику, а когда серый свет начинал сочиться сквозь шторы, а в подъезде менялась тональность шорохов. Кому нужны минуты, когда твоя жизнь зависит не от графика, а от толщины двери?

Пока руки плели, сознание фиксировало изменения снаружи. Реальность за окном не стояла на паузе. С улицы начали долетать новые звуки. Не шарканье мертвецов и не вой ветра. Глухое, отрывистое «бах». Пауза. Снова «бах». Потом треск ломаемого дерева, звон стекла. Это уже не было похоже на случайность, а звучало как планомерная работа. Кто-то ломал и планомерно крушил. Что-то менялось.

Я затянул очередной узел, чувствуя, как затвердевает коса.

«Началось», — мелькнула холодная мысль.

Мародёрка. У людей кончились запасы. Две недели — это предел для тех, кто сидел на сухпайке страха. Вода иссякла, консервы съедены. Организм поставил ультиматум: или ты выходишь, или ты труп. И они полезли. Город зазвучал по-новому. Теперь там, в лабиринте бетона, были не только тупые, предсказуемые заражённые, но и выжившие. И от этой мысли в горле стало тесно. Мёртвый хочет только мяса. Живой хочет всё. И твою еду, и твою воду, и твоё оружие и даже твою женщину. Живой может думать, хитрить, устраивать засады. Живой, загнанный в угол, страшнее любого киношного зомби.

Ещё одна мысль, назойливая, как муха, крутилась на периферии сознания. Почему мы? Почему я и Даша не превратились в рычащее мясо? Всё ведь началось с газа, с того тошнотворно-сладкого тумана. Я помню то утро, тишину, странный привкус на языке. Мы дышали одним воздухом со всем городом. Но мы здесь, вяжем узлы, а они там — скребут ногтями асфальт.

Иммунитет? Случайность? Генетическая лотерея?

Думать об этом было опасно. Такие мысли — это крючок, на который ловится герой дешёвого романа. Искать «нулевого пациента», разгадывать заговор, спасать человечество. В книжках герой идёт к истине и либо красиво умирает в финале, либо становится легендой. Я не хотел быть легендой. Я хотел быть просто живым. Моя цель — не истина, а следующий рассвет.

Даша тоже услышала уличный шум. Её голова дёрнулась к окну, инстинктивно, но руки не отпустили верёвку. Она лишь на секунду скосила глаза, пытаясь разглядеть источник звука сквозь мутное стекло, и тут же резанула взглядом по мне. В её приоритетах сейчас была работа, а не любопытство. И это было правильно.

— Тёма, ты слышишь? — её голос упал до испуганного шепота. — Там что-то... на улице.

Я в очередной раз затянул тугой узел, чувствуя, как жесткая оплётка впивается в подушечки пальцев, и ответил, не пытаясь смягчить правду:

— Слышу, Даш. И даже могу объяснить, что там творится. Людям стало нечего есть. Вот и вся история.

Она судорожно сглотнула. Простота моих слов ей не понравилась — в ней не было места для спасительной двусмысленности.

— Значит... — она замялась, подбирая мысль, словно ощупью в темноте. — Значит, теперь мы можем быть уверенны, что мы не одни остались. Что теперь будет? Они полезут к другим? В чужие дома? А вдруг и к нам залезут...

— Да, — отрезал я, не отрываясь от работы. — Именно поэтому наш скромный план с баррикадированием подъезда — единственно верный. Мы должны закрыться от тех, у кого ещё работают мозги. Жрун ломится тупо, на инстинкте. Живой ломится умно, с расчётом. И чем тратить время на вскрытие двери, которая никак не открывается, он дернется раз-другой и поищет место, где мародерка попроще.

Даша по-прежнему сжимала конец верёвки, и я заметил, как побелели костяшки её пальцев — видимо, воображение услужливо подбросило ей картину, где кто-то «умный» вежливо стучит в нашу дверь, а за спиной прячет топор.

Помолчав, она вдруг выдала идею, и в голосе её прозвучала уже не истерика, а какая-то деловитая, хотя и наивная, решимость:

— Слушай... раз ты говоришь, что дядя Серёжа военный, и у него там бункер, может, тогда нам лучше занять первый этаж? — она говорила быстро, пытаясь убедить саму себя. — Если кто-то начнёт ломиться — не эти твари, а живые... Мы могли бы оставить им откуп. Пару банок тушёнки у двери. Пусть забирают и валят. А мы пока зачистим верхние этажи и уйдём через третий, если прижмёт.

Я не стал отвечать сходу. На самом деле, уйти можно и через крышу. Чердака как такового в нашем доме нет. Можно поддеть хлипкий китайский замок гвоздодёром и пройти в соседний подъезд по крыше. Да, там придётся попыхтеть и выбить люк чтобы проникнуть внутрь, но... Возможность такая у нас была. Естественно, о ней я Даше не сказал. Пока незачем. Просто продолжал сосредоточенно плести, взвешивая её слова. Идея казалась логичной, и именно в этой безупречной логике крылась смертельная ловушка. Обычно в таких схемах упускается одна крошечная деталь, которая в итоге и ломает хребет всей затее.

Первый этаж. Близость к земле. Близость к улице, к шуму, к проходящим теням. Там ты как рыба в аквариуме. Звуки снаружи и изнутри громче. Любой шорох у двери моментально становится достоянием общественности. Свет в окне — маяк для всех, кто бродит во тьме.

А третий этаж... Мы его ещё не освоили, но он мог стать настоящим буфером. Я прокручивал в памяти планировку. Кажется, надо мной жил кто-то в трёшке-распашонке, с окнами на обе стороны. Помню, как сосед в лифте хвастался ремонтом. Квартира удобная, большая. И в этом удобстве крылся как плюс, так и минус. Два направления для отхода — это хорошо. Но два направления для наблюдения — это два риска. Два сектора, откуда тебя могут заметить.

Даша ждала. Я слышал её напряжённое сопение. Ей нужен был вердикт: да или нет. Она предложила план и хотела, чтобы я его утвердил.

Затянув очередной виток, я ответил, не прерывая ритма движений:

— Даша, логика твоя понятна. Зерно в ней есть. Но ты не учла одного.

— Чего? — тут же спросила она.

— На первом этаже мы — мишень. Свет видно за километр. Любая возня у двери — и вся улица знает, что здесь кто-то есть.

Но она не сдавалась. Наоборот, её мозг уже начал обустраивать эту воображаемую крепость, цепляясь за иллюзию безопасности.

— Так можно же закрыть окна! — парировала она с жаром. — Шторы запахнуть и не открывать, плотные какие-нибудь. Найдём, повесим. Или заклеим окна чем-нибудь. И всё, нас не видно.

Я поднял на неё глаза. Она говорила серьёзно, и уже похоже построила дом в своём воображении. Пыталась заштукатурить страх бытовым уютом, создать иллюзию нормальности в аду.

Злая усмешка против воли изломала лицо. Нужно было рубить эти фантазии на корню.

— Ты сейчас серьёзно предлагаешь мне заниматься декором в чужой хате? — спросил я. — Ты хоть понимаешь, что это значит?

Она пожала плечом с тем непередаваемым женским упрямством, которое способно игнорировать любую опасность ради комфорта.

— Ну, а что такого? — удивилась она. — Тём, это же логично. Закрыли окна — нас не видно. Проблема решена.

Я затянул узел так, что веревка скрипнула, и ответил жёстко, отсекая лишнее:

— Если мы начнём заклеивать окна, это первое, что нас выдаст. Любая свежая бумага на стекле, новая тряпка, любое изменение фасада — это маркер. «Вчера было пусто, сегодня висит» — значит, внутри кто-то есть. Значит, внутри есть еда. Идея со шторами хорошая, запомним. Но не сейчас. Сейчас наша задача — не тратить силы на строительство замков из песка. Нам нужно временное лежбище, а не постоянная база.

Даша прищурилась, пытаясь найти брешь в моей аргументации.

— Почему? Еды же пока хватает.

— «Пока» — отличное слово, — кивнул я. — Очень правильно описывающее нашу ситуацию. Но рано или поздно нам придётся искать новые ресурсы. И, возможно, валить из этого муравейника вовсе.

Она выдохнула, и в этом звуке я услышал тень скепсиса.

— Куда валить-то?

— В частный сектор, — произнес я, и сам удивился, как обыденно это прозвучало. — Там земля. Летом — огород. Забор можно выбрать повыше, ворота покрепче. Автономность. Оттуда можно делать вылазки, если вообще будет, куда вылезать.

Даша тихо хмыкнула. В этом смешке было уже меньше животного ужаса и больше человеческой иронии.

— А ты прям в стратегию решил поиграть, да? Моя маленькая ферма? — ответила и тут же поддела она. — Ведь парни так любят строить базы, планы чертить...

Я не ответил сразу. Доплел последние сантиметры, почувствовал, как коса легла в руку — плотная, тяжёлая, упругая, как живое сухожилие. Провёл ладонью по шершавой поверхности, проверяя работу. Это не просто веревка, а инструмент выживания. Один из столпов, так сказать.

Я поднял взгляд на Дашу.

— Я не играю в стратегии, — сказал я ровно. — Я просто пытаюсь не сдохнуть из-за глупых идей, одной красивой барышни.

Она закатила глаза и уже открыла было рот, чтобы что-то возразить, но звук с улицы перекрыл слова. Резкий, сухой треск. Будто лопнула крупная ветка. Следом — глухой, тяжёлый удар оземь. Даша замерла, её дыхание сбилось. Реальность снова постучалась в окно.

Я не стал вдаваться в философию. Перекинул готовый канат через колено, оглядел концы, которые предстояло закрепить, и озвучил то, что было сейчас единственно важным.

— Сейчас закрепим концы, — сказал я, затягивая финальный узел. — Так, чтобы не поползли. Потом вниз. Привяжемся капитально: ручка, батарея, перила — всё, что не вырвет. Проверим натяжение. Поднимемся, отдышимся. Потом — третий этаж, делаем там буфер. И только после этого — к дяде Серёже.

Даша кивнула. Она обеими руками вцепилась в конец каната и уже не пыталась вставить своё мнение. Спор улетучился, уступив место работе. А работа, в отличие от пустых надежд на безопасность, дарила нам те самые секунды, из которых складывалось выживание.

— План понятен, — согласилась она. — Давай так и поступим.

Я затянул последний виток, проверил пальцами плотность плетения и понял, что всё, хватит болтать. Время действовать. Тяжёлый, упругий жгут лежал на полу, и от одного его вида в комнате стало немного спокойнее. Это была уже не зыбкая идея, а почти свершившийся факт. Надёжная, осязаемая вещь.

Мы встали и пошли.

Я привычно продел руку в ремни своего щита — неказистого, самодельного, сколоченного из того, что под руку подвернулось, но уже сросшегося с предплечьем, — и вдруг хмыкнул. Абсурд ситуации накрыл меня с головой: двадцать шестой год двадцать первого века, панельная многоэтажка, трупный смрад из мусоропровода, а я стою с щитом, словно герой дурной пародии на средневековье, выброшенный на берег апокалипсиса.

— Ты смеёшься? — спросила Даша.

В её голосе прорезалась та тонкая, живая нотка, которая звучит, когда человек на мгновение выныривает из пучины ужаса.

— Ага, — кивнул я. — Представил себя рыцарем. На белом коне, со щитом и копьем, посреди этого дерьма.

Она подхватила эту игру, и я услышал в её тоне не кокетство, а отчаянную попытку ухватиться за обломки нормальности.

— Который сражается за принцессу? — предположила она робко.

Я коротко фыркнул, подняв на неё взгляд.

— За существование, — отрезал я, возвращаясь в реальность. — Принцесс, боюсь, в нашем мире больше не водится. Вымерли как вид.

— А я? — спросила она, глядя мне прямо в глаза.

Отступать она не собиралась. Я усмехнулся, но уже без звука.

— А ты? — я на секунду задумался, глядя в потолок, подбирая слово, которое не звучало бы фальшиво. — Ты — боевая подруга. Давай остановимся на этом.

— Хам, — бросила она без злости и встала как положено, разместившись за моим правым плечом, прижимаясь к стене, не маяча на линии огня.

Я шагнул к двери. Труба лежала на правом плече, и я, не думая, закинул туда же бухту верёвки. Но уже через секунду понял ошибку. Правая рука — это моя жизнь. Это удар. Верёвка будет мешать, цепляться, тянуть, и в ту долю секунды, когда нужно будет бить, я просто не успею.

Остановился. Выдохнул. Переиграл всё заново, хоть и терял драгоценное время.

Снял щит, высвободил руку, перекинул ремень через голову на левое плечо так, чтобы фанера легла плотно и не гремела о стену. Туда же, на левую сторону, перекинул моток. Правая с трубой осталась свободной, готовой к рывку. Теперь баланс был правильный.

— Готова? — спросил я, положив ладонь на замок.

— Пошли, — выдохнула она и тут же добавила, кивнув самой себе: — Да.

Я провернул щеколду. Дверь тихо клацнула, открывая путь в серую неизвестность подъезда.

Ничего не изменилось. Те же ступени, тот же строительный мусор, та же пыль, висящая в воздухе мёртвым туманом. Тусклый свет лампочки выхватывал из полумрака знакомые щербины на стенах. И это, как ни странно, успокаивало. Любое изменение — сдвинутая картонка, свежий след в пыли — кричало бы об опасности, что здесь кто-то был. Живой или мёртвый — неважно. Оба варианта сулили смерть.

В прошлой жизни я бы прошёл мимо, не заметив, сдвинут ли коврик у соседей на сантиметр. Теперь мой мозг работал как сканер, цепляясь за любую мелочь. Здесь был кто-то — значит, жди беды.

Я поймал себя на мысли, что боюсь не только жрунов. С ними всё просто. Они тупые, предсказуемые хищники. Они идут на звук, на запах, тянут руки, чтобы разорвать. Их цель ясна. А вот живой... Живой может прийти тихо, подёргать ручку, прислушаться. Он придёт не с пустыми руками, а с монтировкой или ножом. И ему нужен мой хлеб, моя вода. И моя женщина.

«Женщина». Слово всплыло само, и я не стал его отгонять. Я не считал Дашу «своей» в том, привычном смысле. Я не собирался играть в рыцаря без страха и упрёка, готового умереть за даму сердца. Умирать вообще всегда плохая стратегия. Но по ночам, когда рядом сопит тёплое, живое существо, от которого не разит гнилью, это греет. Это даёт ощущение тыла. Наверное, в этом новом, первобытном мире это и значит «своя». Ты держишь рядом то, что можешь защитить.

Мы спускались со второго на первый. Я ступал предельно осторожно, и краем глаза видел, что Даша тоже втянулась. Её шаги стали по-кошачьи мягкими и перекатывающимися. В ней проснулся тот самый внутренний метроном, который подсказывал, куда ставить ногу, чтобы не наступить на битое стекло или скрипучую половицу.

Перед переходом на первый этаж я замер на площадке, вглядываясь в лестничный пролёт. Слушал. Тишина была густой, плотной. Ни шороха, ни хриплого дыхания. Значит, пока чисто.

Мы спустились ниже и остановились перед последним маршем к выходу. Я снова прислушался, на сей раз — к дверям квартир. Особенно к той, дяди Серёжи. Подошёл почти вплотную, не касаясь металла, ловя ухом малейшую вибрацию.

Тихо. Ни шевеления, ни скрипа половиц. Это могло значить, что угодно. Может, там пусто, и он уехал на дачу. Тогда нам придётся ломать сейфовую дверь. Задача со звёздочкой.

Вспомнил одну деталь. Дядя Серёжа, бывало, оставлял ключи в почтовом ящике — для приходящей уборщицы. Старая, беспечная привычка богатого человека. Мелочь, а сейчас она могла отделить нас от «тихо вошли» до «призвали всех демонов округи».

Даша тяжело вздохнула, глядя на эту дверь. Звук получился слишком громким в этой ватной тишине. Я резко наклонился к её уху.

— Не вздыхай, — прошипел я, едва шевеля губами. — Дойдём и до твоего ружья. Но сначала — дело.

— Да, поняла я, — шепнула она в ответ и замолчала. — Поняла...

Я спустился к самому выходу и замер. Гаечный ключ, который я вставил в распор доводчика, сдвинулся. Едва заметно, на пару миллиметров. В другое время я бы и не заметил. Здесь же это было всё равно, что кровавый след на снегу. Дверь кто-то пробовал открыть.