Даша, судя по всему, тоже ощутила эту зыбкость. Она стояла рядом, и, надо признать, выглядела уже не тем дрожащим существом, что я встретил вчера. Мы совершили действие, прошли через грязь, сделали необходимое, и карающая длань из темноты нас не настигла. Её дыхание выровнялось, стало глубже, хотя во взгляде, устремлённом на дрожащую створку, всё ещё читалась одна и та же напряжённая, сверлящая мысль: «Оно вернётся. Сейчас полезет снова».

— Слушай, — начала она, понизив голос до заговорщицкого шёпота, чтобы звук не улетел в гулкий колодец лестницы, — раз мы всё равно уже здесь, внизу... Может, сразу зайдём к охотнику? К тому, у которого ружьё?

Я перевёл взгляд с двери на неё. В этом вопросе сквозило не праздное любопытство и даже не стратегия. Это была отчаянная, почти детская попытка ухватиться за простую, понятную схему: оружие — это сила, сила — это жизнь. Человеческий мозг в минуты краха хватается за такие соломинки, пытаясь упаковать весь этот кровавый хаос в привычные рамки боевика, где герой с дробовиком решает все проблемы одним нажатием на спуск.

— Да, — ответил я, стараясь говорить сухо, чтобы не выдать раздражения. — Огнестрел, безусловно, даст нам новые возможности. Только ты сейчас ошибаешься. В корне.

Раскатывать лекции здесь, в гулком вестибюле, где любое слово отскакивает от бетона и возвращается многократным эхом, было бы верхом глупости. Я слишком хорошо знал акустику этого места. Скажешь чуть громче — и тебя услышат на пятом этаже, словно вещаешь в мегафон. А это в мои планы не входило.

— Давай разберём ситуацию по фактам, — отрезал я, пресекая дискуссию. — Но сделаем это в квартире. Договорились?

Она дёрнула плечом, набрала воздуха, собираясь возразить, и я увидел на её лице то самое выражение упрямой женской уверенности — она явно приготовила какой-то «железобетонный» довод, из тех, что, по её мнению, должны безотказно действовать на мужчину. Ей, вероятно, казалось, что после ночи, когда мы были единым целым, у неё появилось право голоса, право на влияние.

Я оборвал её жестко, не давая звуку родиться.

— Поэтому сейчас мы молча возвращаемся в квартиру, ищем, чем зафиксировать эту чертову дверь, и пока будем искать, я объясню тебе, почему твоя идея — прямой путь в могилу. Поэтому рот на замок и шагаем наверх.

Она насупилась. Так обычно дуют губы девушки, когда их кавалер вдруг отказывается играть по правилам флирта. В текущих декорациях это выглядело бы комично, если бы я вообще был способен сейчас на смех. Да, она записала происшедшее ночью себе в актив, решила, что может меня «качать», направлять, смягчать. Я читал это в её позе, в том, как она сокращала дистанцию. Вчера она жалась ко мне от ужаса, сегодня — от права собственности. Только близость тел не превращала меня в идиота, готового рискнуть шеей ради женского каприза.

— В квартиру, — повторил я с нажимом и, не оглядываясь, двинулся к лестнице.

Она больше не спорила. Сделала глубокий, резкий вдох, словно проглатывая обиду вместе с пыльным воздухом, и покорно пошла следом.

Короткий марш первого этажа всегда раздражал меня в спокойное и сытое время. Теперь же он превратился в полосу препятствий, минное поле, где каждый неверный шаг грозил лишним шумом. Я ставил стопу ближе к стене, на самый край ступени, перенося вес плавно, перекатом. Краем уха отметил, что Даша зеркалит мои движения. Она училась пугающе быстро. Вчера она топала, как слон в посудной лавке, отбивая пятками панический ритм, а сегодня ступала мягко, по-кошачьи. Страх — лучший учитель, особенно когда наказание за невыученный урок — смерть.

Мы поднимались, и я превратился в слух. Дом молчал, но это была не пустая тишина, а ватная, осязаемая, изредка прорезаемая техническими шумами. Вот щёлкнула, остывая, труба, вот где-то в недрах стен скрипнула арматура, зажурчал старый радиатор. Я держал в уме простую арифметику. Мы зачистили два этажа, сбросили трупы в мусоропровод, освободили путь. Но это не давало нам индульгенции на шум, лишь шаткое право пройти незамеченными.

На площадке второго этажа я извлёк ключи. Медленно, чтобы не звякнуть, ввёл жало в скважину, провернул замок, придерживая полотно ладонью, чтобы не щелкнул язычок.

— Заходи, давай, — скомандовал я шёпотом.

Даша скользнула внутрь. Я вошёл следом, и стоило двери отрезать нас от лестничной клетки, как атмосфера изменилась. Запах человеческого жилья, где ещё никто не сгнил, не умер в муках. Здесь дышалось иначе, без того тошнотворного комка в горле. Я позволил себе сделать полный вдох.

Ритуал запирания. Два полных оборота ключа. Проверка замка ладонью — не люфтит ли. Массивная задвижка — щелчок. И только после этого я выдохнул.

Даша стояла в прихожей и буквально стекала вниз. Напряжение, державшее её позвоночник, исчезло, плечи обвисли, руки перестали мелко трястись. Она впервые за это утро позволила себе расслабиться, сбросить маску собранности.

Я решил, что момент настал. Говорить надо сейчас, пока её рассудок ясен, пока она слышит слова, а не только собственный страх.

— Даш, смотри. Давай я тебе разложу всё по полкам, — начал я, понизив голос до спокойного, убеждающего тона. — Огнестрел — вещь, спору нет, полезная. Но не сейчас. Не в нашем положении.

Она мгновенно зацепилась за это отрицание. Злость в ней вспыхнула, как сухой порох. В голосе прорезались резкие нотки — так говорит утопающий, у которого отбирают круг.

— Это ещё почему? — спросила она, и в интонации звучало уже не робкое «объясни», а требовательное «да ты в своём уме?». — Огнестрел — это всегда преимущество! Это дистанция, это не надо махать железной трубой, рискуя быть укушенным. Ты сам вчера был как каменный, мышцы забиты, на руках рубцы от ремней. Зачем мучиться, если можно просто стрелять?

Я перебил её жёстко, зная, что если дам ей волю, она сама себя сейчас накрутит, убедит в своей правоте, и разговор превратится в бабью истерику.

— Ты не права, — отрубил я, глядя ей прямо в глаза.

Она растерянно моргнула, осеклась, словно получила пощёчину. Замолчала.

— Оружие — это благо, когда тебе есть куда отступать или когда ты воюешь с такими же людьми, которые боятся пули, — продолжил я, чеканя слова. — И главное — когда можно шуметь. Выстрел в подъезде — это как гонг. Это приглашение к обеду для всех, кто есть в доме, на улице, в соседнем квартале. Мы воюем не с людьми. Мы воюем с жрунами. А им плевать на страх, они идут на звук.

— С жрунами? — переспросила она, нахмурившись, словно пробуя слово на вкус.

— Да, — кивнул я. — Я решил называть их так. «Зомби» — это пошло, как из дешёвого кино. А эти — они просто жрут. Едят и идут. Жруны.

Больше не желая спорить, я развернулся и направился к кладовке. Мне нужна была вещь, а не пустая словесная перепалка.

Дверь в чулан открылась с тихим скрипом. Свет сюда проникал лишь скудными полосами из коридора — лампочку я не менял уже полгода, да и вообще старался лишний раз не заглядывать в это чрево памяти. В его темноте, лежало прошлое. Вещи родителей. Старый отцовский бушлат, пахнущий машинным маслом, коробки с мамиными вязальными нитками. Снаряжение для альпинизма. Возьмешь в руки карабин — и слышишь голос отца, объясняющего, как вязать узел. Коснёшься мотка верёвки — и перед глазами руки матери. Раньше я бежал от этого, запирал память на засов. Теперь мне было всё равно. Боль притупилась, уступив место необходимости. Сейчас мне нужна была только верёвка.

Я повысил тон. Мой голос окреп, стал гуще, увереннее. Я больше не сдерживался, не боялся быть услышанным сквозь фанерную дверь. Здесь, в пыльном чреве антресоли, звук вязнул в нагромождении прошлого — в старых армейских куртках, в коробках с уже ненужным хламом, в плотных мотках ремней и парашютных строп.

— Даш, если мы сейчас рванём за ружьём, мы окажемся в самой дурацкой, самой проигрышной ситуации из всех возможных. Ты даже не представляешь, насколько это будет тупо.

Я ворошил полку, ныряя рукой вглубь чулана.

— В какой это? — донёсся её голос из коридора.

Она так и не вошла. Топталась на пороге, словно боялась, что темнота кладовки съест её.

Вытянул одну коробку из-под груды тряпья. Под ней оказалась другая, ещё более ветхая. Потом ещё одна. Мне попадались старые, задубевшие от времени подсумки, чехлы, связка потемневших карабинов. Металл предательски звякнул, ударившись друг о друга. Я инстинктивно накрыл его ладонью, глуша эхо.

— В такой, — ответил я жёстко, без всяких там «пожалуйста», — когда над головой у тебя скребутся заражённые, готовые сожрать тебя живьём. Когда входная дверь держится на честном слове и хлипком ключе, который может вылететь от пинка и впустить в дом новую партию этих упырей.

Я отшвырнул старую спортивную сумку, добрался до глубины.

— И вот мы на первом этаже, у двери дяди Серёжи. А дядя Серёжа, если мне не изменяет память, очень любил шумные компании. Представь только... Мы ломимся туда, а там был праздник жизни. Квартира у него огромная, четырёхкомнатная, места для толпы — хоть отбавляй. На окнах решётки, дверь бронированная — он же военный, знал, как строить крепость. И мы оказываемся в этой крепости заперты. Снаружи — мертвецы, внутри — мертвецы. Идеальная база для двух выживальщиков вроде нас. Верно?

Я говорил, но мысли мои были заняты другим: пальцы лихорадочно ощупывали углы, полки, текстуры. Я злился. Злился на себя за этот бардак. Отец держал всё по линеечке. У него каждый гвоздь знал своё место. У меня же — свалка памяти.

И тут, в самой темноте нижней полки, я нащупал знакомый жёсткий угол. Чемодан. Тот самый. Старый, с потёртой обивкой, тяжёлыми металлическими замками. Отцовский. Тревожный, как он его называл.

— О, — вырвалось у меня невольно. — Чемодан отца. Точно. Если где и есть, то только здесь.

Я вытащил его на свет, с трудом водрузил на табурет. Щелкнул замками. Сухой, резкий хруст металла прозвучал как выстрел. Крышка пошла туго, с неохотой. Петли заскрипели, поднимая облако пыли. Я придавил корпус плечом, налёг. Открылся.

Внутри, свернутая аккуратной, тугой улиткой, лежала она. Верёвка. На ней даже сохранилась заводская бирка — яркая, чистая, с чёткими цифрами, словно время её не коснулось.

250 кг на разрыв. 100 метров.

Внутри у меня что-то щёлкнуло. Облегчение — вот что это было. Глубокое, физическое облегчение человека, который нашёл свой спасательный круг за секунду до того, как захлебнуться. Без этой вещи я бы сдох глупо и бесславно.

— Нашёл! — выдохнул я.

— Что нашёл? Пистолет? — тут же отозвалась Даша. В голосе её зажглась наивная, детская надежда.

Ей так хотелось верить, что спасение — это чёрная железка с курком.

Я фыркнул, не сдержав усмешки.

— Какой к чёрту пистолет, Даш? Верёвку...

Я подхватил тяжёлую бухту и шагнул из кладовки, чувствуя, как липкая паутина тянется по щеке. Смахнул её резким движением, захлопнул дверь в прошлое.

— Так вот, продолжим наш урок логики, — сказал я, аккуратно укладывая моток на пол, чтобы карабин не звякнул о паркет. — Давай, включай голову. Что мы имеем? Двое выживших: один с трубой, другая с дверцей от шкафа, вторая в шортах и строительных перчатках. Против толпы голодных тварей, которые лезут из всех щелей.

Даша открыла рот, явно собираясь возразить про «огнестрел», но я не дал ей шанса.

— Да, у нас «в теории» мог бы быть ствол, — я посмотрел ей прямо в глаза, жёстко, с нажимом. — Но подумай. Ты что, правда веришь, что ружьё дяди Серёжи висит на гвоздике в прихожей?

Она поморщилась, пытаясь защитить свою иллюзию.

— Ну... Я стрелять училась, когда у дедушки гостила в деревне. Получалось неплохо. Могла бы тебя прикрывать из-за спины. Ты — танкуешь, я из-за твоего плеча — причиняю максимальный урон.

— Нет никакого «ну», — отрезал я. — Оружие лежит в сейфе. Ключи от сейфа — у дяди Серёжи. Где дядя Серёжа? Скорее всего, бродит с остальными по квартире или на улице и очень хочет жрать. Мы не успеем. Мы не сможем зайти, найти сейф, вскрыть его, найти патроны и перестрелять всех, не подняв на уши весь район. По твоему плану это чистое самоубийство, а хиллера в нашей пати нету.

Я видел, как тухнет её взгляд, как обида снова искажает лицо. Плевать. Пусть дуется. Обиженные живут дольше, чем мёртвые оптимисты.

Я нашёл конец верёвки, потянул.

— Наша задача — другая. Видишь? Сейчас разделим на три части. По тридцать с лишним метров. И сплетём косичку.

Даша ткнула пальцем в бирку, словно предъявляла улику в суде.

— Зачем косичка? Тут же написано — двести пятьдесят килограммов! Этого мало?

— Да, этого много, — согласился я, доставая нож. — Но есть нюанс. Я сегодня утром кое-что заметил.

— Что? — в её глазах мелькнул тот самый липкий страх перед неизвестностью.

Я не стал играть в таинственность.

— Они стали сильнее.

— В смысле? — Даша нахмурилась, пытаясь ухватить мысль. — Эволюционируют, что ли? Или просто тебе жирные попались?

— В коромысле, блин. Не жирные. Именно сильнее. Жилистее. Твёрже.

— Эволюция? — она сама произнесла это слово, и оно повисло в воздухе тяжёлым камнем.

— Именно. Ты верно подобрала термин.

Даша сглотнула. Злость ушла, осталось холодное понимание ужаса.

— Но как? Они же не жрут. Я за две недели никого живого не видела. Откуда энергия?

Я начал резать. Нож входил в плотную оплётку с трудом, волокна сопротивлялись, скрипели под лезвием. Приходилось давить плавно, без рывков, чтобы не сорвать руку. Я чувствовал её взгляд на своих пальцах. Она смотрела на нож как заворожённая — пока руки заняты делом, мир кажется чуть более устойчивым.

— Вот в этом и проблема, — проговорил я, не поднимая головы. — Им, похоже, жратва нужна не для мышц. Это вирус. Он меняет носителя. Делает их... другими...

— Значит, скоро они смогут выбить твою дверь? — голос её упал до шёпота.

— Есть такой шанс, — кивнул я. — Поэтому нам нужна не просто верёвка, а трос получше.

Я отмерил второй кусок, шагами меряя комнату. Рулетки не было, но глазомер не подвёл.

— И ещё одна мысль, — добавил я, продолжая работать ножом. — Нам надо валить со второго этажа. На третий.

Даша подняла на меня глаза. В них не было протеста. Только тихое, покорное согласие с неизбежным.

— Не очень понятно, — пожала она плечами, искренне силясь уловить мою логику. — Всё как-то... сумбурно.

Я нетерпеливо выдохнул, заставляя себя переключить режим объяснения с «инженерного» на «человеческий».

— Смотри, — проговорил я размеренно, продолжая методично кромсать верёвку. — Сейчас мы на втором. Решётки есть, да. Но это слишком низко. Второй этаж — это трамплин для любого, кто хоть немного умеет прыгать или лезть по водостоку. Жрунам, может, и мозгов не хватит, но если их будет куча, они залезут друг по другу, как муравьи. А третий — это золотая середина. Достаточно высоко, чтобы не запрыгнули с земли, но достаточно низко, чтобы не разбиться при спуске.

Даша слушала, чуть наморщив лоб, но больше не перебивала. Она впитывала информацию, как сухая губка.

— Если будет прорыв, — продолжил я, рисуя в воздухе рукой схему отхода, — мы устраиваем в подъезде бедлам, оттягиваем внимание на дверь, а сами тихо, как тени, уходим через окно. По вот такой верёвке. Вниз. И там уже не нужен будет канат для буксировки танка. Хватит и двух бельевых шнуров, связанных правильным узлом.

Я дорезал первый кусок, отбросил его в сторону, чтобы не путался, и, не теряя темпа, взялся за второй. Пальцы двигались уверенно, огибая нейлоновую оплётку, которая могла обжечь при резком движении.

Когда на полу свернулись кольцами три равных отрезка, я связал их концы в один узел — пока грубый, временный, просто чтобы зафиксировать начало. Сейчас была важна не эстетика, а плотность плетения.

Я начал вязать косу. Три пряди, как в девичьей причёске, только материал куда жёстче и неподатливей. Взял одну, перекинул, затянул. Перехватил, уложил следующую. Коса росла, пожирая метры длины, превращаясь из гибкого шнура в тугой, почти монолитный стержень.

Я протянул конец Даше.