Как в китайском боевике жруны отлетели назад, снесённые снопом свинца и шляпок от стальных гвоздей. Плоть расползлась в кровавое месиво. Они упали на тех, кто карабкался следом, сбили их, как кегли, и на секунду у капота образовалась яма, в которую толпа провалилась собственной тяжестью. Урчание стало гуще. Они зашевелились активнее, злее, возбуждённые громким звуком, запахом свежей крови и пороха.

А следом пришла мысль. До тошноты неприятная, как похмелье после пьянки. Холодная и ясная, как струя ледяной воды из крана в той, нормальной жизни.

И нахрена я это сделал? Вот… Зачем?

Ведь сам, своими руками, только что созвал сюда всех, кто шевелился в радиусе квартала. Своим собственным пальцем вдавил кнопку сирены. В тишине мёртвого двора выстрел прозвучал как гонг, объявляющий начало обеда.

Я опустил дымящийся обрез и переломил его. Металл щёлкнул сухо и знакомо, как замок, который уже не защищает. Гильза вылетела и звякнула о крышу. Звук показался издевательски чётким, будто кто-то нарочно поднёс динамик к самому уху. Патронник пуст. Я сунул руку в карман и нащупал оставшееся.

Один.

Последний.

Один жалкий патрон двенадцатого калибра. И я уже чувствовал нутром, что этот патрон будет весить больше, чем вся наша дурацкая экспедиция за запасами, больше, чем рис, сахар и консервы, больше, чем любой разговор про разумность и осторожность.

— Ты выстрелил…

Даша произнесла это шёпотом. Глаза у неё расширились до предела, и в них плескалось непонимание и ужас.

— Да.

Я ответил коротко. Оправдываться смысла не было. Она открыла рот, пытаясь сказать ещё что-то. Я видел по её лицу, как у неё на губах застыл вопрос — почему я не стреляю дальше, почему не сделаю так ещё раз, и ещё, до тех пор, пока зомбаки не закончатся. Я перехватил её взгляд, и у меня внутри что-то ёкнуло, потому что в её глазах я увидел не упрёк, а простую, детскую надежду на чудо. Она думала, что у меня в кармане гора патронов, и я могу нас отсюда вытащить выстрелами. А у меня там был один патрон, и одна голова, и две руки, и больше ничего. Я опустил глаза, и она поняла. Поняла без слов, по моему лицу, что чуда не будет. И прикусила губу, и заставила себя дышать носом.

Снизу скребли и колотили по бортам машины. Металл звенел, вибрировал, отзывался гулко. У бампера раздался противный хруст пластика. Трещала решётка радиатора. Кто-то цеплялся, срывался, падал под ноги другим, и его тут же топтали, проталкиваясь ближе к нам. Машина раскачивалась, как шлюпка в шторм, и каждый рывок отдавался толчком в подошвы. Спасало только то, что все действия заражённых были бестолковыми и разрозненными, и в этой бестолковости проглядывала маленькая надежда — пока они не научились координироваться, у нас есть время.

Полковник полировал машину каждое утро и сдувал с неё пылинки. Сейчас его драгоценная «малышка» дрожала и стонала под весом гниющей орды заражённых, которой плевать на лак, на полировку, на то, что когда-то называлось нормальной жизнью. Я мысленно ещё раз перед ним извинился, но извинение прозвучало во мне как шепот. Полковника, скорее всего, уже не было. И полировать «малышку» теперь было некому.

Я прижал колено к крыше сильнее, чтобы снизить центр тяжести и держать баланс. Ладони скользили по гладкому металлу, и я нашёл шов, вдавил туда пальцы. Ледоруб перевёл в боевое положение. Клюв смотрел вниз. Если кто-то сумеет подняться на уровень крыши, я встречу его ударом стального инструмента в лицо. Это было единственное, что я мог предложить им вместо свинца.

— Ты не виновата.

Я повернулся к Даше. Голос вышел тише, чем я ожидал, но в нём не было обвинения. Я говорил не с ней одной, я говорил с самим собой, с чем-то тёмным внутри меня, что готово было сорваться, найти виноватого, ткнуть в неё пальцем. И я это тёмное в себе придавил. Потому что не она нас сюда привела. Я привёл. Я повёл её, я открыл дверь подъезда, я прошёл через двор. И теперь искать виноватого было всё равно что бить кулаком собственное отражение в воде.

— Я… не знала, что так получится…

Она пробормотала это, размазывая слёзы по щекам, и в её голосе не было хитрости, только обнажённая, голая правда испуганной живой души.

— Никто не знал…

Я посмотрел поверх её головы, туда, где двор уже перестал быть двором.

— Я тоже не знал…

Я снова уставился вниз и снова поймал себя на вопросе. Откуда, чёрт возьми, их столько?

Двор словно вывернули наизнанку. Земля разверзлась и исторгла своих мертвецов. Они лезли из тёмных зевов подъездов, из сырых подвалов, сочились из проходов между домами, как гной из раны. Они шли волной, сплошным потоком. Где-то в дальнем конце двора один из них упал на детской площадке, перекатился через песочницу, поднялся и поковылял дальше. Песок налип на его щёку, и он тащил с собой эту белую пыль, как несут на лбу память о другой, мирной жизни, в которой он, может быть, играл здесь с внуком.

Я видел разных. Жирных, обрюзгших, когда-то любивших пиво и диван, теперь их жир трясся при беге и ходил волнами. Худых, высохших, обтянутых пергаментной кожей, похожих на ожившие анатомические пособия, натянутые на проволочный каркас. Одного в когда-то дорогой кожаной куртке, которая теперь висела жалкими клочьями, обнажая рёбра. Другого с половиной лица, и от этого зрелища меня передёрнуло. Там, где должна была быть щека, зияла рваная дыра, и в ней работала челюсть, как у механизма, который забыли выключить. И все они, искалеченные, гниющие, мёртвые, всё равно бежали, брели, ковыляли к нам.

Даша снова прижалась ко мне теснее. Я ощутил её вес, дрожь, тепло. Она была реальной и осязаемой. Единственная живая среди мертвецов. Её плечо ткнулось мне в бок, и на секунду мне стало ясно, насколько сейчас всё висит на волоске. Один толчок снизу, один рывок машины, и она полетит вниз первой.

И в этот момент, как чёрная муха, влетевшая в чистую комнату, в голове мелькнула подлая мысль. О спасении собственной шкуры. Что если скинуть её с крыши машины. Отдать её им и подождать, чтобы они собрались вокруг визжащей девушки. Пока заражённые будут рвать её тёплое мясо, я выиграю время. Успею спрыгнуть с другой стороны, добежать до подъезда и захлопнуть дверь.

Мысль эта вспыхнула в голове на полсекунды и обожгла меня изнутри так, что я физически вздрогнул. Не от того, что она пришла. Мысли приходят сами по себе, не спрашивая хозяина, и в экстремальной ситуации в голове проносится всякое, от красивого до самого подлого. От того, что я её на полсекунды додумал. Услышал её. И мне стало так гадко, так стыдно перед самим собой, что я почти физически почувствовал во рту горечь, как от прокисшего молока.

Я не мог. Никогда не смогу. И именно потому, что эта мысль во мне жила, я понял, насколько мне важно её удержать. Чтобы не превратиться. Чтобы остаться человеком. Я обнял её свободной рукой, прижал к себе так, чтобы она держалась крепче, и почувствовал, как у неё под моей ладонью ходит лопатка, мелко, по-птичьи.

— Я тебя не отдам, — пробормотал я, и сам не понял, кому это говорил. Может быть, ей. Может быть, той тёмной мысли в моей голове. Может быть, самому себе.

Она этого не услышала.

Мы сидели в одной лодке посреди океана смерти, и лодка эта раскачивалась. Её присутствие, страх и жизнь, зависящая от меня, двигали меня дальше. Я чувствовал это почти физически, как груз на плечах, который заставляет ноги делать шаг, когда хочется лечь и закрыть глаза.

Я запустил руку в карман и нащупал телефон. Пальцы, испачканные в грязи и смазке, дрожали, оставляли на экране мутные разводы. Я достал его рывком. Ткнул в контакт почти вслепую, по памяти. Имя на экране расплылось под жирным отпечатком пальца, и всё равно я знал, кому звоню.

Прижал смартфон к уху, удерживая плечом. Руки заняты. В правой ледоруб, продолжение кисти. В левой обрез, тяжёлый, ещё тёплый от выстрела, пахнущий порохом и железом. Со всех сторон заражённые. Гудки пошли сразу. Длинные, тягучие, равнодушные, как будто кто-то нарочно отбивал такт по моим нервам.

Один.

Второй.

Третий.

Тишина на том конце давила и била по нервам сильнее любого звериного рыка. Это была тишина небытия, именно та, от которой сводило челюсти.

— Возьми трубку, — прохрипел я в пустоту, обращаясь к призраку из прошлой жизни. — Слышишь меня? Возьми.

Гудок.

Собственное дыхание звучало сипло и рвано, как у загнанной лошади. Рядом, у моего бедра, сипела Даша, давилась воздухом, старалась дышать тихо. Снизу заражённые били по машине, будто хотели разобрать её на винтики, разорвать металлическую плоть, чтобы добраться до плоти живой.

Гудок.

— Ну давай же…

Голос срывался, становился чужим.

— Ты же всегда берёшь. Всегда…

Но она не брала. Я это знал. И понимал это яснее, чем хотелось, и всё равно цеплялся за своеобразный ритуал. За этот невидимый, тонкий мостик в прошлое, в нормальную жизнь, в ту, где трубку всегда брали с третьего гудка, и тёплый знакомый голос отвечал на том конце, и спрашивал, как у меня дела. Сейчас я стоял на капоте чужой машины с обрезом в руке и ледорубом и слушал гудки в пустоту, и эти гудки были, может быть, самым страшным звуком за весь этот день. Страшнее рычания. Страшнее ударов по металлу. Страшнее запаха.

Телефон всё ещё был прижат к уху, и я ощутил тупую, свинцовую пустоту внутри. Раньше этот жест был рефлексом. Снял трубку, услышал голос, мир на секунду собирается обратно. Сейчас это было похоже на разговор с обрезанным проводом. На стук в дверь, за которой никого больше нет.

— Что ты делаешь?

Даша шепнула это, глядя на меня снизу вверх, и в её взгляде был не упрёк, а тихая тревога за меня.

— Разговариваю с гудками.

Я сбросил вызов. Экран погас. Сунул телефон обратно в карман. В кармане он стал очередным мусором из прошлой жизни.

Картина внизу изменилась. Хаос начинал приобретать структуру, и от этого стало хуже. Они уже лезли друг на друга. Голод, который заменял им интеллект, подсказывал решение. Один вставал на другого упавшего, цеплялся обломанными ногтями, тянулся к краю крыши. Другие давили сзади. Они не думали и не строили планов, вместо планов работала тупая масса, и эта масса находила путь, как находит путь вода — не понимая, не зная, но всегда вниз, всегда туда, куда тянет.

Крыша давала преимущество в высоте. Только время уходило, как кровь из пореза, и я чувствовал, что эта кровь уже течёт у меня по запястьям.

— Слушай, — произнёс я, не глядя на Дашу, и всё равно ощущая её присутствие каждой клеткой кожи. — Дыши через нос. Тише. Не двигайся резко. Это нам сейчас единственный шанс.

Даша опустила взгляд и прикусила губу, будто признавала мою правоту. И всё равно я чувствовал, как она дрожит, слышал, как стучат у неё зубы, это была физика тела, которое с холодом и страхом ничего не может поделать.

Снизу раздался сухой, неприятный треск. Жрун, тот, что пошустрее, вырвал дворник с мясом. Серые пальцы скользнули по лобовому стеклу, нашли упор, и он подтянулся. Его лицо возникло прямо подо мной, в полуметре от моего ботинка. Глаза затянуты бельмами. Рот раскрыт в немом вопле, губы порваны, обнажая чёрные, гнилые пеньки зубов.

От него пахнуло так, что меня качнуло. Это был запах смерти, концентрированный и сладковатый дух разложения. Он будто лип к нёбу. Я сглотнул, и горло ответило сухой болью, словно я песка решил глотнуть.

Рефлексы сработали быстрее мысли. Я не раздумывая саданул ледорубом вниз, коротко, с замахом от плеча. Клюв вошёл в теменную кость с влажным, чвякающим звуком, словно я пробил гнилую доску. Жрун дёрнулся всем телом, попытался ухватить меня свободной рукой, пальцы сорвались, он обмяк и рухнул вниз, увлекая за собой ещё одного, ломая их живую пирамиду.

Даша вздрогнула и набрала воздух, чтобы пискнуть. Я положил ладонь ей на затылок, мягко, но настойчиво, прижал её голову к своему боку, чтобы любой её звук ушёл в ткань моей куртки, не наружу.

— Тихо.

Она замерла, и я почувствовал, как у неё под моей ладонью ходит маленький частый пульс, и дыхание её, рваное и горячее, идёт сквозь мою куртку, тёплыми короткими толчками.

Я увидел второго. Он уже лез следом по телам упавших, с упорством механизма. Я ударил снова. Потом ещё раз. Сталь входила в плоть, крушила кость. Руки наливались тяжестью. Плечо ныло после выстрела. Каждое движение отдавалось в спине тупой болью. Я работал, как мясник на бойне, и работа эта никак не кончалась, потому что мясо приходило само, шеренгой за шеренгой, без передышки.

— Какого… их столько… Почему?

Я выдохнул это, и пот залил мне глаза, защипал, заставил моргать чаще. Соль попала на ресницы, и я заморгал быстрее, потому что в моменты, когда лезвие ходит в воздухе, потерять ясность зрения — потерять секунду, а секунда сейчас могла стоить нам обоим жизни.

Она рискнула посмотреть вниз. Лицо у неё стало цвета мела.

Я перевёл взгляд на обрез. Он лежал в ладони тяжёлый, холодный, как окончательный приговор. В памяти всплыло, как мы шли сюда полчаса назад. Как она ступала рядом, стараясь дышать тихо. Как я держался ближе к стенам. Как самонадеянно повторял себе: выйдем, заберём продукты, вернёмся, всё. И внутри будто щёлкнул тумблер. Та жизнь закончилась. Началась другая. Теперь экономить надо всё. Воду. Крошки еды. Силы. Нервы. Патроны.

Патроны особенно. Они стали валютой. Самой твёрдой. Один патрон. Одна жизнь.

Даша снова вцепилась в мою ногу. Уже иначе. Она перестала дёргать и тянуть вниз. Она просто искала опору в этом шатающемся мире. Её грудь снова прижалась к моему бедру, через тонкую ткань я чувствовал тепло. И в голове вспыхнула мерзкая мысль, циничная и человеческая. Тело всё равно живёт. Оно всё равно чувствует тепло, даже если ты уже в аду.

— Ты сбиваешь мне баланс, держись за машину.

Она послушалась. Схватилась за шов крыши, пальцами вдавилась в металл, будто пыталась стать частью машины. Я кивнул ей одобрительно.

Я снова посмотрел вниз и понял, что передышка закончилась. Они полезут снова. Они учились быстро. Они снова строили «лестницу». Один, грузный, в разорванной рубашке, оступился, и на него тут же встали другие. Второй упирался им в спину, подталкивая. Третий, худой и юркий, уже цеплялся за край крыши, подтягиваясь на жилистых руках, и его пальцы белели от напряжения.

Мне пришлось сменить стойку. Я расставил ноги шире, почти сел, чтобы держать баланс на скользкой поверхности. Крыша жалобно скрипнула. Металл чуть прогнулся под моим весом. Машина выдержит ещё немного, сталь крепка, и всё равно это не бункер.

Я вспомнил, как сосед хвастался перед мужиками, как рассказывал про год выпуска, про «миллионный» двигатель, про стойки, про кузов. Я тогда не слушал. Сейчас я пытался выудить из памяти хоть слово о прочности, о том, сколько выдержит крыша, когда под ней живой шторм.

В голове бился один вопрос.

Выдержит?

Выдержит ли она нас двоих и напор орды заражённых?

— Ты… ты меня ненавидишь?

Даша вдруг спросила это, и голос у неё дрожал, и в нём слышался срыв, и я понял, что она сейчас не про меня спрашивает, она про себя. Она боится, что довела меня. Что сорвала всё. Что я её виню. Это её мучает не меньше, чем сами заражённые.

— Нет.

Я ответил спокойно, без раздражения, и постарался, чтобы в моём голосе не было ни тени холода. Потому что от моего ответа сейчас зависело, соберётся она внутри или окончательно развалится.

— Не ненавижу. Ты живая, ты испугалась, любой бы испугался. Давай просто выживем.

Она кивнула, и из её глаз потекли слёзы, но беззвучно, как у людей, которые научились плакать без рыданий, потому что рыдания сейчас означали бы смерть. Я смотрел на её лицо краем глаза и думал, что она держится лучше, чем я ожидал. Лучше, чем многие в её положении могли бы.

Я не хотел думать, что будет, если они снимут нас с крыши. Только воображение против воли само рисовало зубы, вгрызающиеся в плоть, руки, рвущие сухожилия, и всё это умножалось на тупой голод. Видел я уже, как люди пропадают в толпах заражённых поменьше за секунды, превращаясь в чавкающее месиво. Этот образ во мне сидел, как заноза, и я его выдавливал из головы, потому что давать ему место — значит замедлять собственные руки.

Я быстро огляделся. Дом стеной. Балконы, заваленные хламом. Окна, чернеющие провалами или блестящие грязными стёклами. Ни одного живого лица. Ни одного силуэта. Мёртвый город смотрел на наше жертвоприношение слепыми окнами и молчал. И в этом молчании было что-то такое окончательное, что я понял — больше никто к нам не выйдет. Помощи не будет. Соседи или мертвы, или прячутся, или сами стали этой толпой внизу. Мы одни. И двор, в котором я прожил столько лет, сейчас смотрел на нас не как родной двор, а как чужой, безразличный полигон, на котором кто-то посторонний устроил эксперимент.

А снизу снова настойчиво, молча и страшно лезли заражённые.

Я ударил ледорубом, метя в плечо ближайшему. Попал. Клюв зацепился за ткань куртки, пробил кожу, скрежетнул о кость. Я рванул инструмент на себя, выдирая его с мясом. Ударил снова. Руки уставали. Я чувствовал, как быстро уходит ресурс. Плечи горели. Запястье ныло от вибрации удара. Ладонь стала мокрой, и рукоять скользила, и я её перехватывал каждые два-три удара, чтобы не выронить.

Даша рядом всхлипнула, звук оказался полон отчаяния. Она тут же прижала ладонь ко рту, будто вспомнила правило, и начала дышать через нос, со свистом, чтобы не закричать. Она делала единственное правильное действие, которое сейчас могла делать. Не мешала мне.

Я поднял обрез. Левая рука сама искала спусковой крючок. Палец лёг на холодный металл, и внутри всё потянуло к простому решению.

Второй выстрел…

Нет. Второго выстрела уже нет. Есть последний. Первый я выпустил сгоряча. Глупо. Расточительно.

У меня оставался последний патрон. Один. Единственный. И этот патрон уже не про «снести ещё одного упыря».

В голове сложилась простая и страшная схема.

Первый вариант. Выстрелить в толпу, снести кому-то голову, выиграть минуту. Минуты тут стоили дорого, только море под нами казалось бесконечным, и минуту оно съедало быстро.

Второй вариант. Оставить патрон для милосердия. Если они сорвут её с крыши, если они начнут рвать её живьём у меня на глазах, и я пойму, что уже не успеваю её вытащить — я не позволю им мучить её живой. Эта мысль меня резанула изнутри, как стекло, и я сжал зубы. Но я не имел права прятаться от неё, потому что в этой ситуации не подумать о таком — значит обмануть себя и её.

Третий вариант. Выстрелить в себя, когда станет ясно, что выхода нет, что кольцо замкнулось, что сталь в руке уже не держит край. Подлое, сладкое малодушие, которое шепчет, что так легче.

Я смотрел на стволы обреза. Ладонь вспотела так сильно, что лакированное дерево приклада стало скользким, как мыло. В кармане последний патрон жёг мне руку, и вместе с этим жжением я чувствовал ещё одну вещь.

Решение приближалось.

Оно шло со скоростью этих мёртвых ног снизу, и оно уже входило в двор, влезало на капот, тянулось к крыше.

Через несколько минут я нажал на курок.