— Не визжи, ты же делаешь только хуже!

Слова свистом вылетели из горла. Организм выдал их вместо речи, как судорогу, коротким выдохом сквозь стиснутые зубы. Я рванул голову вбок, повинуясь тому древнему инстинкту самосохранения, который у человека работает быстрее мысли, и в ту же долю секунды увидел, как наш маленький, «уютный» мир окончательно рассыпается.

Они уже бежали прямо на нас.

Могли бы шататься, плестись, еле волочить ноги, как делали все эти дни. Так нет. Они бежали. Грязно, рвано, с тяжёлым шлепаньем подошв по мокрой земле и асфальту, с глухим, утробным дыханием, которое накатывало волной, как звук прибоя перед штормом. Двор, который ещё утром держал остатки привычной геометрии, вдруг стал беспорядочной трассой для стаи.

Раньше они шаркали так, что звук можно было услышать заранее. Я видел их с высоты своего окна. Они брели, как сомнамбулы, тянулись куда-то тупо и медленно, и мне сверху казалось, что от них всегда можно будет убежать. Похоже, я круто ошибался. Можно даже сказать, смертельно ошибался. И эта смерть прямо сейчас дышала мне в затылок и уже тянулась ко мне со всех сторон, обволакивая меня в пузырь. Сейчас во дворе как будто проходил марафон. С одной оговоркой. Все участники этого марафона были мертвы. Зрелище было страшное, противоестественное, ломающее в голове ту линию, которую человек проводит между живым и неживым. Толпа двигалась плотной, рваной, дышащей злобой массой, и эта масса, как мутный грязный дождевой поток с горы, мгновенно разрезала двор пополам, отсекая нас от спасительного подъезда.

— Тише, соберись!

Я тихо скомандовал ей прямо в лицо, надеясь на чудо.

Чуда не произошло. Я уже понимал с беспощадной ясностью, что поздно. Даша снова всхлипнула. Громко, громче, чем нужно, и от этого моё сердце сделало болезненный оборот в груди. Звук был тонкий, прерывистый, словно ей не хватало воздуха в этом огромном страшном мире, и этот всхлип плеснул воды в тлеющие угли. Эффект пришёл мгновенно и чудовищно. По двору, плотной волной, на актаву выше поднялись хриплые, булькающие вздохи, от которых кровь стыла в жилах, и несколько голов с пергаментной кожей синхронно, как по команде невидимого кукловода, повернулись в нашу сторону, разевая челюсти. Мне такое даже в самых страшных кошмарах не снилось. Они нас заметили. Вычислили точное положение. Прятаться и надеяться, что это стадо пройдет мимо нас уже не получится. Мы в ловушке.

Взгляды. Десятки взглядов уперлись в нас. Пустые, выжженные, голодные. В них читался один смысл, и он давил, как камень. Их оказалось слишком много. И они были голодны. А мы были их едой.

Когда мы выходили из подъезда, двор выглядел пустым, вымершим, обманчиво безопасным. Я рассчитывал проскочить туда и обратно, не играя в догонялки со смертью. Мы вышли за запасами. Я предполагал, что в магазине за углом ещё что-то осталось, и держался за эту простую, бытовую мысль, за рис, сахар, консервы, как за оправдание собственного безумия. Нам нужно есть, убеждал я себя. Выйдем и вернёмся.

Ага, конечно. Вернёмся. Как же.

— Артём, прости…

Голос у Даши срывался, и она задыхалась в панике, но уже пыталась взять себя в руки.

Мне на секунду захотелось закрыть ей ладонью рот, чтобы выключить звук. Но это бы её только сильнее напугало, и я не стал. Она просто живая, испуганная девушка, у которой в голове сейчас не работает ничего, кроме страха. Я её понимал, потому что у меня самого внутри пульсировало то же самое, я только зажимал это плотнее, не давая страху подняться к голосу. Если я сейчас завизжу следом за ней, нам конец придет ещё быстрее.

Мозг работал в лихорадочной перегрузке и пытался посчитать дистанцию. Арифметика выходила настолько же скверная, насколько и убийственная. До родного подъезда далеко. Метров сорок открытого пространства. До угла дома, где можно было бы попытаться скрыться, тоже. Между нами и подъездом уже находилась масса заражённых, и каждый их шаг к нам отрезал путь к отступлению, как ножницы режут ткань.

Если они уже набрали инерцию, если разогнались, они догонят нас по прямой. В этом сомнений не осталось. Разум у них на уровне зверя, но их много, и тактика у них соответствующая — простая и неумолимая. Навалиться массой, сбить с ног, задавить весом и разорвать. Даже если одного остановит бордюр или лавка, второй наступит на него, третий затопчет, и вся лава заражённых продолжит двигаться дальше, к нам.

В висках, как молоток, бился один и тот же вопрос, назойливый и бесполезный.

Ну почему сегодня?

Почему именно сейчас? Раньше они вели себя совсем иначе. Их шарканье можно было услышать до того, как они появлялись, и проскользнуть, пользуясь их заторможенностью, или убежать, и держать спасительную дистанцию. Сейчас они сорвались с места с такой скоростью, словно ждали нас в засаде. Словно чего-то накопили в себе, и теперь это что-то прорвалось. И страх, который шёл от Даши волнами, будто добавил им ярости, сделал звук громче, чем он был, и заставил эти серые тела двигаться быстрее.

Я затравленно огляделся. Взгляд метался по двору, искал хоть какую-то зацепку, хоть один выступ в гладкой стене безысходности.

Песочница. Горка. Лавочка у кустов. Детская качеля, перекошенная, как кривой зуб в усталой челюсти. Всё это раньше было декорацией на заднем фоне, привычной повседневной ерундой, на которую взгляд не цеплялся. Сейчас всё это стало полигоном для нашего выживания.

Ничего вокруг поблизости не было, только машина соседа.

Я ухватился за неё глазами, как утопающий хватается за обломок мачты в шторм. Старый, ухоженный «Шевроле», достопримечательность нашего двора, вылизанный до зеркального блеска, словно драгоценная игрушка, которую боятся потерять. Сосед, отставной боевой полковник с пышными седыми усами, полировал её каждое утро. Ещё до всего этого, в прошлой жизни, я слышал через открытое окно, как он возится во дворе, как любовно шуршит замшевой тряпкой-бархоткой, как сердито бубнит себе под нос про микроскопические царапины и пыльцу с тополей. Это был его антиквариат. Его фетиш. Его «малышка». Символ порядка и стабильности в мире, который теперь стал прахом.

До неё было недалеко, метров пятнадцать-двадцать, но на газоне ноги вязнут. На асфальте сыро и скользко от недавнего дождя. О бордюр легко запнуться. Машина стояла чуть в стороне, у полосы газона, и это значило одно. До неё ещё надо добежать, не свалившись. Сейчас я собирался устроить над ней акт самого варварского вандализма. Машина была нашим единственным шансом, наш железный островок над океаном, которое уже плескало нам в спину, наполненным акулами.

— Беги!

Я положил руку Даше на плечо и направил её. Она дёрнулась, как кошка попавшая под дождь, но среагировала.

— За мной, к машине! Не оглядывайся!

Я побежал. Ноги сразу начали проваливаться в рыхлую, жирную грязь газона, и сквозь тонкие подошвы ботинок я чувствовал липкую холодную дрянь, которую двор накопил за дни без дворников и без живых людей. Земля словно пыталась удержать нас, присосаться к подошвам, и каждый шаг отдавался чавканьем, неприятным, физическим, как будто двор этот ел нас потихоньку.

Даша рванула следом и тут же сбилась с шага. Я оглянулся на долю секунды и увидел, как она ставит ногу осторожно, как по тонкому льду, и на этом теряет скорость, у неё в голове в эту секунду сцепились страх упасть и страх не успеть, и эти два страха парализовали её движение. Я её понимал, и от этого понимания у меня внутри ёкнуло.

— Даша! Быстро!

Она кивнула и прибавила шаг.

Слева, краем глаза, я заметил движение. Кто-то из жрунов в грязной синей куртке споткнулся о высокий бордюр. Упал тяжело, мешком, перекувыркнулся через голову, ломая себе кости, и тут же поднялся, будто падения не было. Тут же поднялся и побежал дальше. Боль его не тормозила. Реакции на травму не существовало. От этого зрелища меня мутило сильнее, чем от запаха, который уже подкатывал откуда-то спереди. Мёртвое мясо бежало за нами, как заведённый механизм, и эта механистичность в живом мире была противоестественна до тошноты.

Мы достигли машины. Я запрыгнул на капот.

Металл под подошвой жалобно прогнулся и отдачей ударил в колено. Раздался сухой, неприятный треск. По идеальной зеркальной глади лака пошла ветвистая трещина, и я заметил, как от моего ботинка побежали тонкие лучи паутиной по капоту, разрушая ту работу, на которую сосед-полковник тратил каждое утро в течение многих лет. На миг перед глазами мелькнуло его лицо — морщины, седые усы, искажённое яростью лицо, и тряпочка-бархотка в опущенной руке. Я мысленно перед ним извинился.

— Прости, сосед…

Я пробормотал это про себя, не останавливаясь.

Капот оказался скользким, будто его натёрли до мокрого блеска. И ведь действительно натёрли. В последний раз, может быть, утром. И вот теперь по этому идеальному лаку, по которому полковник проводил замшей, лезу я, в грязных ботинках. Подошва на миг поехала, я поймал равновесие только потому, что вцепился пальцами в край крыши над дворниками.

Руки работали быстрее головы, опережая мысли. Я зацепился носком ботинка за острое ребро капота, там, где дворники, шагнул через лобовое стекло, чувствуя, как крыша опасно прогибается под весом, и сразу перенёс центр тяжести. Машина была низкая, седан, но крыша давала ещё полметра высоты. Эти жалкие полметра решали, доберутся ли они до нас сходу или им придётся лезть, карабкаться, цепляться и падать. Полметра отделяли жизнь от смерти. Смешно.

Я вскарабкался наверх, развернулся, чтобы подтянуть Дашу.

Она уже была у машины и забиралась на неё следом за мной, неловко, судорожно, царапая ногтями полировку. Я видел, как её пальцы скользят по лаку, не находя опоры, как она пытается подтянуться, но ноги вязнут, а плечи в панике дёргаются. Это была не слабость. Это была физика — гладкий металл, мокрые подошвы, и страх, который сжимает всё тело так, что мышцы перестают слушаться нормально.

Вместо того чтобы ухватиться за мою протянутую руку, она в панике вцепилась мне в ногу. Повисла, потянула вниз, как тяжёлый якорь. Пальцы, сведённые судорогой, сжались на штанине с силой капкана, и едва не посадили меня на крышу резким, предательским рывком. Тело качнуло, нога поехала по скользкому металлу. Я почувствовал ту самую секунду, когда равновесие зависло на тонкой нити, и понял — если не удержусь, мы оба рухнем вниз, в ту самую толпу, которая уже бьётся об двери, как буйное море об скалу.

— Дашат Руку, не ногу! Руку! Даша, смотри на меня!

Она не слышала. Она просто вцепилась в мою ногу мёртвой хваткой, словно если отпустит, провалится в ад. Для неё моя нога стала единственной точкой опоры во вселенной ужаса. И это определение было беспощадно точным. Если отпустит — она умрёт. Если продолжит тянуть меня вниз — мы умрём оба. Я её понимал, но времени на её панику у нас не было ни секунды.

Поблизости уже слышалось тяжёлое сопение заражённых. Первые из орды почти до нас добежали. Я слышал, как их тела с глухим стуком врезаются в борта машины с обратной стороны, как грязные ладони шлёпают по стёклам, и звук этих шлепков, мокрый и глухой, отдавался у меня в груди, как чужое сердцебиение. Машина закачалась, как лодка на волнах.

— Даша!

Я наклонился к ней, рискуя полететь вниз головой, и поймал её взгляд. Это, наконец, сработало. Она увидела моё лицо, и в её глазах что-то щёлкнуло — та маленькая, последняя её часть, которая ещё была в сознании, подняла голову и услышала меня. Ее лицо было белое, с расширенными зрачками, в которых отражалось небо и приближающиеся серые руки. Она разжала пальцы на моей штанине и выбросила руку вверх в слепом порыве.

Я поймал её запястье и сразу навалился весом, как на рычаг.

Тоненькая и хрупкая девушка сейчас казалась неподъёмным грузом, будто я тянул из болота каменную статую. Я рванул её наверх, напрягая спину, чувствуя, как трещат собственные суставы, как у меня в плече что-то простреливает, как от усилия в глазах темнеет на полсекунды. Она скребла ногами по двери, по стеклу, срывая молдинги, оставляя грязные полосы.

Рывок.

Ещё рывок.

Я упёрся одной ногой в шов крыши, нашёл хоть какую-то зацепку, и только тогда смог тянуть по-настоящему, всем корпусом. Даша всхлипнула, захлебнулась воздухом, но рука у неё уже была в моей, и это было единственное, что имело смысл в этой секунде, в этом мире, в этом дворе.

Она ввалилась на крышу, тяжело дыша, и распласталась рядом со мной. Мы сидели на железном островке посреди моря безумия. Машина под нами ходила ходуном. Со всех сторон раздавались удары, царапанье, хрип, и эти три звука сплетались в один общий низкий гул, в котором уже не различались отдельные источники. Они облепили «Шевроле» со всех сторон. Я смотрел вокруг.

Зрелище открылось безобразное и величественное в своём ужасе. Весь двор заполнился ими. Десятки голов, десятки рук, тянущихся вверх, к нам, как ветви странного, мёртвого леса, прорастающего снизу. Сразу залезть они не могли. Гладкий металл не давал опоры. Они скользили, падали друг на друга и тут же поднимались, давимые задними рядами, которые напирали с упорством прилива. Я видел их лица, или то, что от них осталось. Пустые маски, обращённые к нам. Они смотрели на нас как на еду, которая посмела забраться на высокую полку. И в этих взглядах было что-то такое мучительно простое, такое первобытное, что у меня в горле встал горячий ком.

— Господи, — прошептала Даша, сжимаясь в комок у моих ног. — Господи, их так много…

— Не напоминай, — буркнул я, проверяя хват на ледорубе.

Я огляделся поверх двора, по линии домов. Балконы, окна, подъездные козырьки. Всё слишком далеко. Даже если бы мне не мешали прыгнуть, я всё равно бы не достал, а Даша и подавно. Мы застряли вдвоём на этом куске крыши, и двор снизу уже сработал, как живой капкан, который захлопнулся за нами тихо, без щелчка, и теперь медленно сжимал свои зубы.

Я никогда до этого не думал, что когда-нибудь попаду в осаду, да ещё на крыше чужого автомобиля, посреди собственного двора, который вдруг стал смертельно опасной территорией. И я понимал, что долго нам здесь не просидеть. Крыша промнётся, стёкла лопнут, или они построят живую лестницу из своих тел, как муравьи строят мост из своих собственных братьев. Разума у них не было, зато упорство работало как прилив, и прилив этот рос с каждой секундой.

Надо было думать и решать. Быстро, пока этот железный ковчег автопрома не пошёл ко дну вместе с экипажем.

Я поймал равновесие ценой усилия, напрягая спину и ноги. Резко развернулся и присел на корточки, вжимаясь подошвами в скользкую полировку, чтобы не сорваться. Поставил колено ближе к краю крыши, так, чтобы в случае рывка можно было упереться и не уйти в провал. Ледоруб лежал в ладони тяжёлым доводом, обрез холодил кисть прохладным деревом и металлом.

Внизу, вокруг нашего импровизированного ковчега, творился натуральный ад. По машине стучали. Этот звук не походил ни на что. Кулаки, лишённые чувства боли, с тупым упорством барабанили по металлу. Ладони шлёпали по стёклам, оставляя жирные мутные разводы. Ногти скребли по краске, и от этого сводило зубы. Я слышал, как чьи-то зубы скрежетали по пластику молдингов, и этот звук — твёрдое о твёрдое — был, может быть, самым страшным из всего, что я в жизни слышал.

Руки. Слишком много рук. Грязных, серых, покрытых язвами и землёй. Они тянулись вверх, как водоросли в мутной воде, пытались ухватить нас, стащить вниз.

С высоты крыши я увидел наш двор иначе. Он перестал быть знакомым пространством. Сжался, стал совсем крохотным, тесным, удушливым и безумно опасным местом. Превратился в лабиринт смерти, и каждый проход между кустами, каждая лавочка стали препятствиями, баррикадами в этой новой страшной геометрии. А заражённые всё прибывали, не останавливаясь. Они цеплялись за машину, стремясь схватить нас, падали, перекатывались, и всё равно лезли вперёд.

Жруны. Заражённые. Упыри.

Я перебирал названия, пытался навесить ярлык на этот кошмар, а слова теряли вес. Язык не поспевал за реальностью. Смысл у всех этих слов оставался один. Смерть, которая идёт на двух ногах за нами.

Но самое отвратительное было то, что они воняли.

Запах ударил в лицо тяжёлой, физической субстанцией. Смесь разложения, немытого тела, старой крови и фекалий, болтавшихся в их штанах. Смрад лез в нос мокрой грязной тряпкой, будто кто-то пытался запихнуть её тебе в горло. Казалось, под колёса машины вывалили мешок с гнилым мясом, пролежавшим на солнце с недельку, и оставили там гнить дальше. Ветер лениво шевельнул ветви деревьев, поднял эту вонь вверх, и желудок отозвался спазмом, подступившим к самому горлу.

Я сглотнул. Горло в миг стало сухим, как наждак. Воздух, которым я пытался дышать, оказался густым и тяжёлым, как тёплое масло. Я поймал себя на том, что дышу коротко, обрывками, через рот, чтобы меньше втягивать этот смрад, и от этого только сильнее кружилась голова и сохли губы.

— Артём, я…

Голос у Даши дробился на жалкие осколки. Она задыхалась, хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Прости. Это я виновата… я знаю… Я попробую сейчас собраться.

Она это сказала, и в её голосе было что-то, что заставило меня скосить на неё взгляд. Стыд. Она понимала, что это все из-за нее, и теперь несла это в себе, и пыталась с этим что-то сделать. Это было хорошо. Это значило, что она в сознании, и что у неё внутри ещё работает голова.

— Не надо извиняться.

Я положил руку ей на плечо, легко, чтобы она почувствовала.

— Ты не виновата. Любой бы сейчас… Просто лежи ниже. Сгруппируйся. Молчи, не говори ничего, дыши через нос. Контролируй дыхание.

Её колотило крупной дрожью. На ней была белая футболка, теперь нелепое пятно чистоты в царстве грязи, теплая длинная кофта и короткие джинсовые шорты. Голые ноги выглядели беззащитно среди когтей и зубов. Я отметил это и подумал, что если кто-то из них всё-таки дотянется, он первым делом ухватит её за щиколотку. А ноги у неё открыты. Это плохо. Мы до сих пор не знаем точно, как вирус, или что там ещё, передаётся. Как происходит заражение. Слюна? Кровь? Просто прикосновение?

Она прижалась ко мне боком, искала защиты и продолжала держаться за мою ногу, но уже не судорожно, а просто, по-человечески. Её упругая грудь упёрлась в мою ногу, и это тёплое, мягкое, живое прикосновение оказалось настолько чудовищно не к месту, настолько резало происходящее, что меня накрыло злой иронией.

Ещё месяц назад ночью, в другой жизни, это могло бы вызвать неслабое волнение и прилив эротического желания. Даша красивая, я это знал ещё тогда, когда видел её спокойной, и сейчас, даже в этом аду, её красота никуда не делась. Просто она сейчас была не к месту. Я отогнал эту мысль.

— Сядь, прижмись к крыше. Я со всем разберусь.

Она кивнула и сделала, как я попросил, только пальцы у неё на моём бедре всё ещё были сжаты.

— Я боюсь.

Она прошептала это едва слышно.

Я долго не отвечал. Смотрел на двор, на тянущиеся к нам руки, на серые лица, на того жруна в свитере, который уже начал лезть на капот, и думал, что я мог бы сейчас сказать ей что-то такое, что её бы успокоило. Соврать. Сказать, что всё будет хорошо, что я знаю, что делать, что я её вытащу. Но я этого не знал. У меня внутри был тот же страх, что у неё, может, чуть глубже зажатый, чем у неё, но точно такой же. И врать ей сейчас было неправильно.

— Я тоже.

Она посмотрела на меня снизу. Долго, не отрываясь. И в её глазах в эту секунду что-то изменилось — может, она увидела, что я тоже живой человек, не каменный, и не герой из кино, который знает выход. Просто такой же, как она, удерживающий себя за горло и не дающий страху подняться к голосу.

Она кивнула. Молча. И прижалась ко мне чуть плотнее.

Я отвернулся обратно к капоту. Трое жрунов уже лезли на него.

Один в рваном свитере запрыгнул с разбегу с удивительной для мертвеца ловкостью. Но не устоял, ударился грудью о лобовое стекло, оставив на нём жирный грязный отпечаток торса. Стекло жалобно хрустнуло и пошло паутиной трещин. Голова у него резко, по-птичьи, дёрнулась вверх. Он чуял нас. Видел бельмами глаз, каких не бывает у живых людей.

Ещё двое пытались повторить. Один сорвался и упал, и толпа заражённых его тут же подняла и снова вытолкнула вверх, как вода выталкивает щепку. Один из них не смог, второй попробовал иначе. И с каждой секундой капот становился для них всё более проходимым, потому что они учились — не разумом, а телом, на чужих ошибках, тех, кто упал минуту назад.

В правой руке у меня был зажат ледоруб. Альпинистский инструмент, ставший орудием убийства. Тяжёлая железная штука с хищным изогнутым клювом, и я держал его за обрезиненную рукоять так, чтобы бить сверху вниз, пробивая череп, как яичную скорлупу, или вгонять острие в глазницу.

В левой руке обрез двустволки. Короткий, тяжёлый, с грубой деревянной рукоятью, хранящий в стволах тупую разрушительную силу картечи.

Можно было попытаться сбить первого, второго, и держать крышу ещё минуту, ещё две. Только их снизу было столько, что становилось ясно — долго нам не продержаться. Один дотянется, ухватит, и всё. Я увидел, как рука заражённого в замурзанном свитере поднимается выше, как пальцы уже ищут край крыши, как запястье делает короткий рывок, будто он тянет себя на турнике.

Первый выстрел вырвался из ствола как ответный рефлекс на опасность.

Я нажал на спусковой крючок почти автоматически, когда тот, что в свитере, поднялся выше остальных и потянулся к нам. Даже сам не понял, как это произошло. Мне показалось, что грязная рука уже тянется к Дашиной лодыжке. Я даже не помню, как прицелился. Просто вскинул руку и выстрелил.

Грохот ударил по ушам, заглушая рычание толпы. Отдача больно толкнула в плечо.

Я увидел, как картечь срезала его рывок. Тело дёрнулось и рухнуло назад как мешок, прямо в толпу. Лобовое стекло не выдержало. Оно треснуло, и мелкие крошки посыпались вниз.

Пороховой дым ударил в нос, резкий и горький. В ушах стоял звон, и в нём я услышал, как эхо выстрела отскочило от фасадов и пошло по двору, по подъездам, по пустым окнам. Этот звук разлетелся дальше, чем мне хотелось.

Даша вскрикнула и тут же закрыла себе рот руками. Я поймал её взгляд и показал жестом вниз. Она сжалась и притихла.

Перехватив обрез поудобнее, я почувствовал, как ладонь стала мокрой. Руки дрожали. По крыше под нами продолжали бить кулаки. Машина снова качнулась, и я понял, что у меня остался только один патрон.

Дурак. Идиот.