Расчистив дорогу из мертвых тел, которые больше не были опасностью, я смог полностью выйти на лестничную площадку и обратил тяжёлый, воспалённый взор в сторону соседней квартиры, что располагалась, через короткий, ныне кажущийся бесконечно длинным, коридор.

Я крепче перехватил трубу, ощущая кожей, как шершавый металл холодит вспотевшую от напряжения ладонь. Теперь предстояло совершить то, ради чего я, собственно, и покинул свою нору. Завтрашний день, неумолимый и грозный, диктовал свои жестокие условия. Завтра мне предстояло спускать Дашу с пятого этажа на второй, и эта сложнейшая логистическая задача требовала абсолютной стерильности маршрута. Мне нужна была гарантия того, что в тылу не останется смертельных сюрпризов.

Меньше всего на свете я желал, таща на собственном хребте ослабевшую от голода девушку, получить удар в спину или же влететь во внезапно распахнувшуюся дверь чужой квартиры, из недр которой, роняя ядовитую слюну, вывалится очередной жрун. Рассудком я уже осознал, что способен убивать. Рука выдержит, мышцы не подведут. Однако глухое, тоскливое ощущение в груди твердило иное. Я оставался всё тем же человеком, который лишь сжимает в кулаке заточенную железку и усилием воли заставляет себя переставлять ноги, а вовсе не героем боевика, хладнокровно укладывающим врагов штабелями без помощи оружия. Риск стоил слишком дорого — ценою была жизнь, и не только моя.

Нужно было заглянуть к соседу.

Обитал он рядом, буквально через стенку. Персонаж колоритный, из той породы людей, коих принято именовать душой двора, а вернее сказать — душой местной рюмочной. Водилась за ним пагубная привычка, о которой знал весь подъезд, от мала до велика. Дверь его квартиры почти никогда не запиралась. Вечный хмельной оптимизм, выражавшийся в неизменном, заплетающемся «Да ладно, свои же люди!», всё время вызывал у окружающих лишь глухое раздражение. Соседи косились с осуждением, старушки злобно шипели вслед. В новой же реальности эта безалаберность и упование на «авось» превратилось в смертельную ловушку. Для него самого. Для тех, кто оказался рядом. Для меня же это стало тактической возможностью, мрачным подарком судьбы, который я не имел права игнорировать.

Я вовсе не намеревался устраивать рейд по чужим спальням. Моя задача была узкой, и до цинизма прагматичной. Быстрая разведка и немедленное отступление. Убедиться, что там, за тонкой перегородкой стены, не притаился никто живой или, что куда хуже, уже не совсем живой. Закрыть этот вопрос до рассвета. Если квартира окажется пустой, я сочту это бонусом. Быть может, прихвачу пару пакетов с крупой или завалявшиеся консервы с кухни и уйду восвояси. На сегодня с меня довольно приключений и ужаса. Даша сказала, что продержится сутки. Стало быть, эту ночь я проведу в режиме тишины, чутко слушая дыхание подъезда, анализируя каждый шорох, каждый скрип. А поутру, на свежую голову, приму решение, как эвакуировать её вниз, не разбудив при этом половину дома, кишащего смертью.

Дверь поддалась на удивление легко, словно приглашая войти. Петли даже не скрипнули; их, похоже, хозяин смазывал куда чаще, нежели пользовался замком.

Едва створка отошла, мне в лицо ударила волна такого густого смрада, что я на мгновение потерял ориентацию в пространстве. Воздух здесь был плотным и спёртым. Запах давно испорченной еды, въевшегося в обои перегара, грязного старческого белья и той самой сладковатой гнили смешался в чудовищный коктейль, от которого мутило рассудок. Я прижал надушенный шарф плотнее к лицу, до боли в переносице, пытаясь хоть как-то отфильтровать эту отраву, сделал короткий, поверхностный вдох и шагнул через порог.

В квартире царила могильная тьма. Окна были плотно занавешены тяжёлыми, пыльными шторами, и уличный свет не проникал внутрь. Тишина стояла ватная, давящая, абсолютно неестественная. Это была тишина помещения, где воздух уже давно перестал быть жилым, домашним, где жизнь остановила свой бег. Я замер в прихожей, обратившись в слух.

Так слушают в боксёрском зале перед спаррингом, в те тягостные, растянутые секунды, когда тренер ещё не рявкнул «работаем», но ты по едва заметному движению плеч соперника, по скрипу резины кроссовок уже понимаешь всем нутром, что сейчас полетит тяжёлая плюха и он попробует пробить твою защиту. Только здесь, в этой зловонной яме, моим соперником была темнота, и пробить она могла не перчатками, а гнилыми зубами.

Я двинулся вглубь коридора и прижался спиной к стене. Пустота за плечами казалась отдельным, враждебным существом, она тянула к себе взгляд, манила обернуться и одновременно требовала, чтобы я туда не смотрел, дабы не увидеть бездну. Труба стала продолжением моей руки, частью скелета. Я держал её так, чтобы хищное жало смотрело строго вперёд и не цеплялось за мебель в тесноте, чтобы оно могло сразу, без замаха, уйти в цель, а не искать угол атаки. Щит поднялся чуть выше, к подбородку, прикрывая шею и верхнюю часть корпуса. Ремни на предплечье давили, влажная кожа под ними нестерпимо чесалась от пота, но щит давал шаткую опору, если придётся принимать удар плечом.

Мои шаги получались мягкими, перекатными, почти кошачьими. Я шёл с пятки на носок, ловил баланс на каждом движении, боясь хрустнуть суставом, и слушал, как рифлёная подошва касается пола. Паркет здесь был омерзительным, местами липкий, словно покрытый сиропом, местами сухой и скрипучий. Ещё бы, ведь его не меняли со времён Брежнева. Где-то к нему прилипла вековая грязь, где-то остались мутные разводы, будто по нему таскали мокрые, грязные тряпки и бросили гнить. Если из комнаты метнётся тень, встречу это на расстоянии, где работает стальная труба.

Я добрался до поворота на кухню и застыл, словно изваяние.

Из-за закрытой кухонной двери донёсся звук. Скрежет. Сухой, ритмичный, пугающе настойчивый. Кто-то царапал дерево чем-то твёрдым и острым, и каждый монотонный повтор этого звука свидетельствовал о том, что там, за тонкой преградой, есть движение, и у этого движения есть цель.

В груди ёкнуло, дыхание сбилось. Сердце сжалось в болезненный, трепещущий комок. Адреналин обжигающей волной ударил в конечности, и руки стали предательски лёгкими, невесомыми, готовыми действовать быстрее мысли, опережая разум. Это было смертельно опасно. Спешка убивает вернее пули. Я заставил себя замедлиться, усмирить дрожь. Мысленно приказал мышцам налиться свинцовой тяжестью, чтобы каждая команда проходила через голову, через осознание, а не через паническую, животную дугу рефлекса.

Щит встал в боевое положение, закрывая жизненно важные точки. Труба вышла строго по центру предполагаемой атаки, нацеленная в невидимого врага. Я удержал локоть ближе к корпусу, сгруппировался, чтобы удар не сорвал руку в сторону. Левой рукой, медленно, с замиранием сердца, я потянулся к дверной ручке, стараясь не цеплять ногтями дешёвый пластик и не издать лишний щелчок, который мог стать последним звуком в моей жизни.

Дверь была самая заурядная дешевая межкомнатная. Прессованная стружка, оклеенная плёнкой «под благородное дерево». Хлипкая, смехотворная преграда, которая в той, прежней мирной жизни отделяла запах наваристого борща от табачного дыма в коридоре.

Пальцы обхватили холодный пластик рукояти.

Ручка оказалась неприятно липкой, покрытой налётом застарелого жира и въевшейся пыли — тактильное напоминание о чужой нечистоплотности, вызвавшее у меня брезгливую судорогу. Я повернул механизм до сухого щелчка и рванул створку на себя, вложив в это движение всю накопившуюся злость, и тут же, повинуясь инстинкту, отшатнулся назад.

И в то же мгновение из густого мрака кухни метнулась тень.

Рефлексы, выдрессированные страхом последних дней, сработали стремительнее неповоротливого разума. Я отпрянул, с грохотом упёрся левым плечом в щит, выстраивая жёсткую конструкцию, и выбросил вперёд смертоносный наконечник трубы, целясь в невидимый центр масс. Сердце ударило в рёбра, а пальцы на древке свело судорогой, пытаясь раздавить металл.

Тень, однако, проскочила мимо жала. Низко. Унизительно низко для человеческого существа. В полумраке коридора мелькнул длинный, гибкий хвост, и послышался звук когтей, скребущих по лаку.

Это был кот.

Огромный, безобразно раскормленный зверь, пятнистый, черно-рыжего окраса, напоминающий упитанного тигра в миниатюре. Он пронёсся мимо меня, когтями сорвав с паркета тонкую стружку, затормозил с противным, резким шорохом, развернулся всем корпусом и уставился на меня своими наглыми, янтарно-жёлтыми глазами. В этом взгляде не было и тени страха. Напротив, в нём читалось глубокое, вселенское презрение ко всей этой нелепой мизансцене. Он смотрел на меня так, будто я своим существованием испортил ему послеобеденный отдых. Кот фыркнул, раздражённо дёрнул хвостом, продемонстрировав мне своё отвисшее брюхо, и метнулся вглубь коридора, растворяясь в сумраке спальни, где ему было привычнее и, вероятно, безопаснее.

Внутри меня что-то оборвалось с тонким звоном. Натянутая до предела струна напряжения лопнула, и на смену адреналину пришла волна жгучего, едкого стыда. Я стоял в боевой стойке, готовый убивать, обвешанный самодельной защитой, как средневековый ландскнехт, и против кого?

Против домашнего кота, объевшегося хозяйскими припасами. Воздух, который я удерживал в лёгких последние секунды, вырвался наружу с сиплым свистом, прозвучавшим в тишине чужой квартиры неприлично громко.

— Отлично, просто отлично, — прошептал я себе под нос, чувствуя, как предательски дрожат колени, а по спине ползёт холодная струйка пота.

— Великолепный из меня герой, нечего сказать. Кота я испугался сильнее, чем тех упырей в подъезде. Ещё немного — и опозорился бы окончательно, навалив в штаны.

Я опустил трубу на пару сантиметров, давая мышцам передышку, однако полностью убирать оружие не стал. Кот, при всей его комичности, не объяснял того зловещего скрежета, что я слышал ранее. Скрежет мог исходить от чего угодно. Я перешагнул порог кухни.

Здесь царила могильная прохлада. Если в коридоре воздух был спёрт, тяжёл и неподвижен, то здесь, среди кафеля и холодных эмалированных поверхностей, сохранился остаточный холод — тот самый, что свойствен помещениям, где жизнь замерла, остановилась, но ещё не начала разлагаться окончательно.

Место утренних завтраков и ночных исповедей, место привычного домашнего шума, а теперь здесь безраздельно хозяйничали мёртвая тишина и серый налёт запустения.

Моя рука, помимо воли, потянулась к выключателю. Рефлекс цивилизованного человека, въевшийся в подкорку, сработал безотказно. Палец вдавил клавишу. Под потолком, в мутном, засиженном мухами стеклянном плафоне, жалобно бзыкнула лампочка и, мигнув, загорелась. Свет этот был тусклым, желтушным, умирающим. Он едва разгонял тьму по углам, отбрасывал длинные, дрожащие тени от табуретов и стола, но этого хватило, чтобы кухня обрела пугающую реальность, проступив из небытия со всеми своими острыми углами и предметами.

Я огляделся с жадностью сыщика. На кухонном столе, покрытом дешёвой клеёнкой с весёленьким, неуместным цветочным узором, лежал ровный слой серой пыли. И на этой пыли, словно письмена, отпечатались следы кошачьих лап — чёткие, уверенные, хозяйские. Кот жил здесь полновластным владыкой. Он расхаживал по столу, как по своей территории, инспектируя владения. Следы вели к навесным шкафам, кружили замысловатыми петлями у холодильника, уходили к раковине и возвращались обратно. Он искал пропитание. И выживал с той же звериной серьёзностью и упорством, что и я сам.

Эта ничтожная деталь успокоила меня сильнее, чем любая тишина. Упитанный кот — верный признак наличия ресурсов. Кот не толстеет, питаясь святым духом и воздухом. Он нагуливает жир на чьих-то запасах и на собственной наглости.

Я приблизился к белому, громадному саркофагу холодильника. Старый, пузатый «ЗИЛ» с округлой ручкой, агрегат с характером, который раньше, должно быть, гудел на всю квартиру, сотрясая пол, а сейчас молчал, как мертвец. Я ухватился за ручку и потянул, преодолевая чмокающее сопротивление магнитной резинки.

Дверца поддалась неохотно, с тяжёлым вздохом. Из недр агрегата пахнуло кислым, тяжёлым духом испорченной еды, прокисшего супа. Запах был противный, резкий, но он не бил по мозгу тем особым, сладким смрадом смерти. На полках царило унылое запустение. Овощи в нижнем пластиковом ящике превратились в склизкую, неопрятную массу, напоминающую болотную тину. Помидоры стекли бурой, зловонной лужицей. Огурцы сморщились, скукожились, как древние мумии. Где-то между ними виднелся кусок плесени, пушистый и девственно белый, будто кто-то ради эксперимента вырастил в ящике маленькое, ядовитое облако. Я даже не стал марать руки, копаясь в этой гнили.

Яйца. Целый десяток в картонной ячейке. Я взял одно, осторожно, как драгоценность, поднёс к тусклому свету лампы и покачал. Вроде целое, скорлупа без трещин. Внутри ничего не хлюпало, вес ощущался плотным. Это был чистый белок. Это была энергия, жизнь, заключённая в хрупкую известковую оболочку. Я бережно вернул яйцо на место и забрал весь десяток.

На средней полке лежал пакет с чем-то мягким, уже бесформенно потекшим. Зато у самой задней стенки, в холодной тени, обнаружился клад — кусок сырокопчёной колбасы в полиэтилене. Твёрдый, как дубинка пэпээсника. Такой переживёт и нас, и этот дом, и, пожалуй, саму эпоху. Я схватил его, чувствуя, как в пустом желудке мгновенно просыпается и начинает ворочаться первобытный голод.

В морозилке было пусто. Видимо, припасы моего соседа не интересовали.

Зато навесные шкафы оказались настоящей пещерой Али-Бабы.

Я распахивал дверцы одну за другой, и с каждой новой находкой во мне крепло странное, горькое чувство торжества пополам с отчаянием. Банка гречки — сухое золото. Рис, заботливо пересыпанный рачительным хозяином, ныне гниющим на лестничной клетке, в пятилитровую пластиковую бутыль из-под воды. Пачки макарон. «Рожки», «перья», «спиральки». Сахар-рафинад. Каменная соль. Специи в разноцветных пакетиках. Трёхлитровая банка домашних солений — огурцы плавали в мутном рассоле, крышка закатана.

Я стоял над этими сокровищами, до белизны в костяшках сжимая в руке килограммовый пакет сахара, и чувствовал, как холодная, расчётливая злость выдавливает из меня последние остатки сентиментальности. Ещё неделю назад я мог зайти в любой супермаркет, небрежно бросить этот сахар в тележку и забыть о нём через минуту.

Сейчас же я держал в руках белый песок, который стал дороже песка золотого. Сахар даёт быструю глюкозу. Глюкоза кормит измождённый мозг. Мозг держит меня живым, позволяя не совершать ошибок. Без ясного рассудка я превращусь в ещё одну шаркающую тень на лестнице.

Соблазн сгрести всё подчистую был велик, почти непреодолим. Внутренний хомяк, жадный и перепуганный, визжал и требовал набить карманы, заполнить все ёмкости, унести, спрятать, зарыть в нору.

Я начал с самого необходимого. Унесу, сколько смогу. Дверь открыта, вернусь сюда в любой момент. А сейчас работаю, пока есть силы. Пару пакетов крупы. Сахар. Соль. Ту самую колбасу-дубинку. Я снял с крючка хозяйственную сумку, плотную, матерчатую, с цинично неуместной надписью «С Новым Годом!», и начал методично укладывать добычу. Пакеты шуршали, как мне казалось, оглушительно громко. Я ловил каждый шорох, каждый хруст и замирал на секунду, вслушиваясь в тишину, ожидая, не ответит ли мне проклятый дом, не придёт ли кто на звук мародёрства.