Сумка быстро налилась, отяжелела. Стало очевидным, что за один раз я всё это не унесу.

Я сделал первую ходку, просочился в щель между мертвых тел, оставил груз в прихожей, отдышался. Сердце колотилось ровно, без перебоев. Организм уже начал втягиваться в рваный ритм выживания, когда действуешь взрывными рывками и подолгу слушаешь тишину.

Вернувшись на кухню соседа, я провёл ревизию второй очереди. На глаза попался початый «Армянский» коньяк и блок сигарет «Ява» на подоконнике. Я смёл всё это в сумку без раздумий. Не ради пьянства. Деньги превратились в бумагу. Спирт и табак станут валютой. Если не валютой, то анестезией. Иногда, чтобы не сойти с ума от звуков за стеной, нужно выключить голову хотя бы на пару часов.

Во вторую ходку сумка показалась тяжелее. Я дошёл до своей двери, протиснулся, сгрузил добычу и на секунду позволил себе облегчение.

В подъезде дышалось легче. Я либо принюхался, либо сама атмосфера безнадёжности чуть отступила перед фактом успешного мародёрства. Мы адаптируемся. Человек пугающе гибок. Брось его в пекло, и через неделю он начнёт бурчать, что уголь сыроват.

С этой квартирой было покончено. Я не пошёл вглубь комнат. Не стал ворошить бельё в поисках тёплых вещей. Это можно было сделать и потом. Главный ответ был получен. Там чисто. Завтра, когда мы с Дашей будем прорываться вниз, из этой двери нам в спину никто не ударит. Но на повестке оставался ещё один вопрос. Верхний этаж.

Я поднялся на один пролёт выше. Ступени здесь были чище. Кровавых мазков меньше. Запах слабее. Я двигался тенью и держал подошвы тихими, чтобы не выдать себя скрипом. Мне нужно было только проверить. Послушать. Убедиться, что над нашими головами не зреет нарыв, готовый прорваться на любой громкий звук.

Площадка третьего этажа встретила меня тишиной. Четыре двери. Четыре загадки. Я поочерёдно прикладывал ухо к холодному металлу и к дермантину, закрывал глаза и превращался в мембрану микрофона. Мне нужен был один признак, скрежет когтей, шорох ткани, влажное дыхание, шарканье по полу. Ничего.

Тишина держалась глухая, ватная, мёртвая. Где-то в глубине бетонной утробы дома щёлкнула труба отопления. Звук вышел мирный, технический, как удар костяшкой пальца по столу.

Этого мне хватило. Риск ради любопытства оставим дуракам. Я не стал дёргать ручки. Не стал стучать. Если они там есть, они спят или затаились. Будить лихо, пока оно тихо, я не собирался. Спустился обратно к своему порогу. И здесь ждала реальность, от которой я старательно отворачивался, пока таскал сахар и колбасу.

У моей двери лежала баррикада из тел. Тётя Зина. Или то, чем она стала. Сосед с первого этажа. Другие соседи, которых я не смог опознать в этой мешанине одежды, волос и тёмных пятен. Тела слиплись, как будто их уложили специально. На деле их так спрессовала узкая площадка и мои личные Фермопилы. Воздух здесь был тяжелее. Смрад стоял устойчивым слоем, он не рассеивался. Вонь лезла в нос даже через шарф, от него слабели ноги.

Я посмотрел на них и понял, что так дальше жить нельзя. Не из уважения к усопшим, а из-за банальной логистики. Завал источал миазмы, от которых кружилась голова. Запахи действуют на психику и напоминает о конечности бытия. А самое главное, здесь должна пройти Даша.

Я представил, как веду, напуганную и слабую девушку, через эту гору трупов. Как она спотыкается о мёртвую руку или скользит по луже. Нет. Этого нельзя допустить. Проход должен быть чистым. Эвакуация требует скорости, а скорость не терпит препятствий. Как бы это ни выглядело отвратительно, мне нужно убрать их. И делать это нужно сейчас.

Тащить тела вниз по лестнице на улицу глупо и опасно. Устраивать кладбище во дворе значит привлекать внимание всего района. Решение было рядом. На межэтажной площадке в полумраке зиял зев мусоросброса. Старый советский бетонный ствол, пронизывающий дом насквозь. Ковш мусоропровода всегда был грязным и засаленным, а сейчас он казался мне вратами в чистилище.

Я надел перчатки, натянув их до запястий. Взял трубу. Прикасаться к телам руками я по-прежнему не мог себя заставить, даже в перчатках. Труба стала моим крюком. Началась работа гробовщика.

Она оказалась тяжелее, чем убивать. В схватке помогают адреналин и ярость. Здесь была тупая физика мёртвого веса. Тело, покинутое жизнью, становится невыносимо тяжёлым. Оно теряет упругость, растекается, цепляется одеждой за любые выступы. Оно не помогает тебе ни одним напряжённым мышечным волокном.

Я поддел трубой тело тёти Зины. Оно податливо сдвинулось. Ткань халата зашуршала о бетон. Я упёрся ногами, чувствуя, как ботинки скользят по грязному полу, и потащил. Голова глухо стукнулась о ступеньку, когда тело перевалилось через край пролёта. Следом потянулись жирные тёмные полосы. Пол быстро покрывался размазанной грязью и липкими следами. Они пахли так, что рот сам наполнялся слюной от рвотного рефлекса.

Я старался не смотреть. И пытался воспринимать это как мешки с цементом, как строительный мусор. Но мозг фиксировал детали. Знакомый халат. Стоптанный тапочек, который никак не хотел спадать с ноги и волочился следом. Пластиковая заколка в волосах, криво торчащая из грязного колтуна.

Лицо повернулось ко мне, когда я волок тело к ковшу. Мёртвые глаза, подёрнутые белёсой плёнкой, смотрели прямо в меня. Рот был открыт, обнажая жёлтые зубы. Черты я узнавал, и меня едва не вывернуло.

Ковш мусоропровода открылся с противным лязгом. Узкий проём принял тело удивительно легко. Мёртвое тело расползалось, подстраивалось под форму, будто оно для этого и создано. Я навалился всем весом, проталкивая груз в чёрную дыру.

Раздался долгий шуршащий звук, потом где-то далеко внизу, в подвале, глухо и тяжело ударило, словно мешок с мокрым песком упал с высоты.

Вернулся за следующим. Работа предстояла грязная и долгая, но она была необходима. Я расчищал дорогу в безопасное будущее, и этот путь не должен был быть вымощен трупами моих соседей.

Узнавание било под дых снова и снова, и этот удар оказывался куда болезненнее, чем усталость мышц. Если бы они оставались безликими чужаками, мне было бы проще. Но память не умеет выключаться по команде.

Грузный обмякший тюк в линялом спортивном костюме оказался Сергеем Петровичем. Бывший полковник в отставке, любитель домино и громкого смеха, от которого дрожали стёкла в подъезде, он ревностно ухаживал за своей «Шеврале». Седовласая женщина с лицом, превращённым в кровавую маску, была тётей Мариной. Та самая, что вела бесконечную войну с коммунальщиками и грозила им прокуратурой. Я помнил их голоса. Помнил их привычки. Помнил, как они стояли у почтовых ящиков и спорили о ценах на гречку. Теперь их жизнь лежала на бетоне бесформенной грудой и молчала.

Я запретил себе сентиментальность. Жалость сейчас была бы преступлением. Я превратился в Харона, только вместо Стикса у меня был зев мусоропровода.

Остановливаться и делать перекуры было нельзя. Остановка означала бы рефлексию, а от неё и до безумия недалеко. Я делал то, что нужно. Необходимость диктовала суровая гигиена апокалипсиса.

Я подтаскивал их к ковшу одного за другим. Работа была тяжёлой, грязной, физиологичной. Из у некоторых ран сочилась тёмная жидкость, и она оставляла на бетоне новые полосы, жирные и пахучие. Я сбрасывал тела в чёрную дыру мусоросброса, и процесс напоминал кормление ненасытного чудовища. Дом проглатывал своих бывших жильцов с глухим утробным звуком.

Шурх. Удар о стенки шахты. Глухой тяжёлый шлепок где-то в недрах подвала. Тишина. Дом даже не поперхнулся. Он принимал эту жертву равнодушно, как какой-нибудь языческий идол.

Когда предпоследний исчез в бездне, я привалился спиной к стене и тыльной стороной рукава отёр лоб. Ткань мгновенно стала мокрой. Я взмок, хотя в подъезде так-то было прохладно.

Остался последний, но сил почти не было. Мне нужен был перерыв.

Я подумал о том, что ждёт снаружи. Подошел к межлестничному окну.

Заражённых было много. Когда начинал считать и сбивался на четвёртом десятке. Тридцать, сорок, может быть, пятьдесят фигур. Они шатались по двору без цели, путались в траекториях, чертили на снегу и слякоти петли и дуги, как будто кто-то раз за разом запускал их по одной и той же программе. Снег под ногами у них уже был утоптан, местами проступал серый наст, местами — грязные островки, где белизна сдавалась. Мир для них стал длинным пустым коридором. Направление стёрлось, смысл исчез, а вместо него работал инстинкт, или то, что его подменяло. Они шли, останавливались на секунду, снова тянулись вперёд, будто их тянули за невидимую нитку. Заражённые молчали и двигались без жестов. Даже случайная суета, когда кто-то из них на что-то обращал внимание, выглядела частью общего оцепенения.

Ближайший держался далеко — метров сорок, не меньше. Я стоял за стеклом подъезда и смотрел вниз, перчатки снял, и сейчас голая ладонь к холодной раме, чувствуя под пальцами шероховатость облупившейся краски. На стекле лежали тонкие разводы, следы прежней грязи и моего дыхания. Пятно быстро остывало и мутнело, превращаясь в серую вуаль.

Фигуры ходили там, как на сцене, и я ощущал себя зрителем, спрятанным в ложу, где можно смотреть и молчать, не платя за билет ничем, кроме нервов. Головы у них оставались опущенными. Взгляд ни разу не поднялся к окнам. Мой силуэт за стеклом их не цеплял. Они меня не слышали.

Я развернулся к квартире, но услышал какое-то копошение внизу. Память тут же подкинула, что это тварь, которую я оставил на потом.

Опасения подтвердились.

Передо мной копошилась тёмная фигура. Оно ползло. Одна нога сломалась и вывернулась под неестественным углом. Ногу повредило, видимо, когда-то, что было. Колено смотрело назад, и от этого всё его движение выглядело неправильным, как у поломанной куклы. Одежда превратилась в грязные лохмотья и открывала серую, синюшную кожу. Тварь оставалась живой. Она цеплялась руками за ступени, подтягивала изувеченное тело и сантиметр за сантиметром вытаскивала себя вверх, вопреки гравитации. Пыль на ступенях вздрагивала под её ногтями, и на каждом подтягивании она оставляла короткие, рваные полосы, словно кто-то стёр ластиком слой грязи.

Я был между вторым и третьим. У окна и он полз ко мне.

Скорости у неё почти не было. Зато была пугающая, тупая уверенность — как у насекомого или механизма. Заражённый знал, что наверху есть еда. И полз.

Существо подняло голову. Ноздри раздулись и втянули воздух. Оно учуяло меня. Поведение сменилось мгновенно. Вся фигура оживилась, засуетилась, стала работать руками быстрее. Рот раскрылся в беззвучном оскале, блеснули жёлтые зубы, и слюна тонкой нитью потянулась к подбородку. Длинные грязные ногти заскребли по бетону чаще. Оно рвалось наверх. Оно рвалось ко мне. Оно уже считало меня своим.

Я не стал ждать, пока оно доползёт. Я спустился на несколько ступеней и сел на холодный бетон. Сел так, чтобы спина держалась ровно, а ноги упирались. Лестница уходила вниз, и я выбрал угол, где свет из окна ложился хоть какой-то полосой, где было видно цель и руки.

Дистанция. Устойчивость. Контроль. Три кита моей новой, не весёлой жизни. Проговорил их про себя, как короткую молитву, и почувствовал, как мозг успокаивается от простой схемы.

Я сидел, смотрел на приближающуюся макушку с редкими слипшимися волосами и ловил внутри состояние. Гнева не было, только необходимость. И необходимость не требовала эмоций, только точности.

Когда существо подползло достаточно близко, стали различимы мутные бельма глаз, я выставил трубу и навёл острие. Проверил, как сидит рукоять в ладонях, как переносится вес тела.

— Не подскажете, как пройти в библиотеку? — тихо сказал я и ткнул самодельным копьём.