Крестьяне поднимались по лестнице министерства с проворством оленя, взбирающегося по горному склону. Они радовались, уверенные, что приедут домой, в деревню, удачно выполнив поручение. Президент не отверг ни одной их просьбы и высказал готовность пойти им навстречу. Правда, он упомянул об «американской помощи», что это такое, крестьяне точно не знали, но, верно, речь идет о какой-то не слишком серьезной помехе. В конце концов он президент, ему по силам устранить любые препятствия. Так или иначе можно при случае спросить у Шахтера, что означает эта «помощь». Что касается приказа министра, они получат его без промедления, это ясно. С такими мыслями наши друзья вошли в приемную; но она оказалась битком набита крестьянами, ожидавшими своей очереди. Ожидание ни к чему не привело, так же как и при их первом посещении президентского дворца. На вечерний прием они поспешили прийти пораньше, но перед ними уже стояли по меньшей мере два десятка человек. В кабинет входило всякий раз по три-четыре человека, и хоть они не торопились выйти оттуда, все же Туми с товарищами постепенно приближались к той минуте, когда им вручат наконец заветный приказ. Однако, когда их отделял от дверей всего один шаг, на пороге появился секретарь, возвестивший, что министра срочно вызвали во дворец и вечерний прием прекращается. На другой день вовсе не было надежды на свидание с министром, так как он был на «заседании кабинета». На третий день возникло самое непреодолимое препятствие из всех, которые до сих пор возникали на их пути: министр выехал в дальнюю провинцию и вернется не раньше чем через несколько дней. Бедняги сообразили наконец, что получить пресловутый приказ не легче, чем поймать голыми руками птичку.
Решено было вернуться восвояси, не дожидаясь приказа. Дома они придумают, как собственными силами уберечь урожай от посягательств Саукапанпы. Делегаты отправились во дворец в поисках продавца медалей. Попавшись на удочку, как малые ребята, они в глубине души все же надеялись получить обещанный «бесплатный проезд». Но за ворота пройти не удалось. Часовой не пускал никого, кроме тех, кому была назначена аудиенция или кого привело срочное дело к президенту. Делегатов точно обухом по голове ударило. До сих пор они стыдились признаться перед городскими товарищами, что попались в ловушку. Теперь же не оставалось ничего другого, как поделиться с друзьями своим горем — ведь иначе им не вернуться в деревню. Товарищи ничуть не удивились, выслушав рассказ. Мелкие плуты свято следуют примеру крупных плутов: делают в малых размерах то же самое, что хозяева разрешают себе в большом масштабе.
Накануне отъезда к вечеру на пороге комнаты появился товарищ Хосе в сопровождении четырех незнакомых крестьян. Комната была достаточно вместительная, хватило места и для новых постояльцев, прибывших из провинции Потоси с той же целью — повидаться с президентом.
Товарищу Хосе пришлось уйти, не задерживаясь. Старший из вновь прибывших, человек лет пятидесяти, с высоким лбом, жидкой бородкой и настойчивым взглядом, обладал неиссякаемым запасом вопросов. Он хотел знать все. Что представляет собой долина в Кочабамбе, какова там земля, зерно, велик ли урожай, как живется крестьянам; подвигается ли дело с реформой, разделены ли поместья и получили ли крестьяне бумаги на владение землей; удалось ли делегатам повидаться с президентом, как он их принял, хорошо ли с ними обошелся и что пообещал. Туми, дядя Хасу и Дони терпеливо удовлетворяли любопытство старика.
— Видать, вам пришлось не так туго, как нам,— сказал потосинец.— Вам удалось хотя бы на время освободиться от хозяев, а это уже немалое дело. Нам же, напротив, теперь живется куда хуже, чем до реформы.— И, не дожидаясь вопросов, старик рассказал длинную и печальную историю.
Он говорил без передышки, не останавливаясь и не задумываясь, словно отвечал вызубренный урок. Из всего повествования — коротким его не назовешь — в памяти наших путешественников осталось следующее.
Как и все крестьяне в стране, потосинцы в ожидании раздела томились сомнениями и надеждами. После обнародования закона они поверили, что получат долгожданное освобождение. Они завладели крупным поместьем, и каждый засеял столько, сколько было в его силах. Помещики проявили большую осторожность, не решаясь тревожить осиное гнездо. Испольщики твердо надеялись, что земля будет без промедления поделена между ними и они получат документы на владение. Шли недели и месяцы, а никаких сообщений, когда и как произойдет раздел, не поступало. Крестьянским делегатам, выражавшим недовольство и требовавшим ускорить раздел, власти не перечили, опасаясь гладить их против шерстки. Между тем в кругах правящей партии стали появляться помещики, сперва они держались скромно, но потом принялись громкими фразами изъявлять свою преданность новому президенту. Вскоре многие из них возглавили отряды вооруженного ополчения, которые создавались под предлогом борьбы с врагами правительства. Понемногу стали распространяться слухи, будто бы поместья в округе не подлежат действию закона о реформе. И вот как-то один из помещиков с помощью вооруженного взвода силой захватил свою прежнюю землю, вернув крестьян к старому положению испольщиков, как это было до реформы. Его примеру последовали один за другим соседние помещики, постепенно прибирая к рукам потерянное было добро. Так, за короткое время почти все латифундии в Потоси вернулись к своим прежним владельцам. Этому в значительной степени способствовала разобщенность поместий в горной местности. Слух о том, что происходит в одном поместье, не скоро доходит до другого, ведь их разделяют не только километры, но и труднопроходимые горы.
Не надо думать, что земледельцы покорились своей участи. Они отказались работать, хозяева столкнулись с открытым возмущением индейцев. Но на этот случай в распоряжении помещика имеется свора вооруженных головорезов. Тогда за дело принялись союзы; сперва они пошли в областной Крестьянский центр. Но в руководстве центра не было ни одного крестьянина; а сельские ремесленники обращались с крестьянами не лучше, чем в свое время магнаты земли. Не добившись ничего в центре, союзы попытались найти другие пути и попали к заместителю префекта, который в довершение всех бед оказался крупным помещиком. Тогда все областные союзы объединились и, не признавая центр, состоявший из чуждых им людей, создали свой новый центр, по-настоящему крестьянский. Они выбрали делегатов, уполномочив их просить у президента справедливости. Делегаты вернулись с ворохом обещаний, из которых ни одно не было исполнено. Что ж, земледельцы будут сами защищать полученные по закону права.
Новый центр начал свою деятельность с признания Саукапанпы и других важнейших центров страны. Получив оружие, крестьяне принялись отвоевывать захваченную у них землю, изгоняя помещиков одного за другим. Случалось, упрямые гордецы оказывали сопротивление, что нередко приводило к стычке, а стычка не обходилась без убитых.
Противник не смирился с поражением. Заместитель префекта, алькальд, политическое командование, а главное, помещики — все объединились и подняли шум, распространяя через городские газеты нелепые сказки о бесчинствах крестьян, о зверской расправе с хозяевами и окрестными жителями.
Убедившись, что россказни о злодеяниях, якобы совершаемых крестьянами, не достигают своей цели, они принялись лихорадочно искать человека, чья голова послужила бы искупительной жертвой. Эту голову они нашли на плечах Кавиньи, крестьянского руководителя. Застенчивый и сдержанный, Андрес Кавинья был человеком очень отзывчивым и добросовестным. Он не успокаивался, пока не доводил начатого дела до конца, но в общем ничем не выделялся среди прочих руководителей; да никто из них и не лез в главари, никто не пытался навязать деревне свою волю — все вопросы решались по общему согласию.
Словно стараясь доказать, что у клеветников имеются некоторые основания травить его, Кавинья, преодолевая врожденную робость, становился все более общительным. Оказалось, что он и в самом деле сообразительнее, осторожнее и энергичнее других; он умел побеждать трудности, не отступал перед опасностями, улаживал разногласия и споры односельчан. Мало-помалу он выделился среди руководителей, и злоба помещиков, убедившихся в том, что они не ошиблись в своих предвидениях, все возрастала.
После очистки поместья от прежних хозяев борьба перешагнула за пределы деревни и приняла другие формы. Отправляясь по делам в город, земледельцы все чаще становились жертвой неслыханной травли. Их незаконно подвергали аресту и не выпускали до тех пор, пока они не уплатят крупный штраф. Обычно денег у арестованного не было, и приходилось ждать, когда его выручат руководители из Крестьянского центра. Именно из центра, потому что на руководителей союза никто и внимания не обращал, если только они не являлись с деньгами в руках.
Однажды руководители, поехавшие в город, чтобы добиться освобождения арестованных, сами не вернулись домой. Очевидно, их тоже задержали. Кавинья уже давно не смел нигде показываться; все знали, что покажись он где-нибудь в городе, ему уже не выйти оттуда живым. Вот почему товарищи оберегали его, да и сам он не лез на рожон. На этот раз он также остался на месте, занимаясь общественными делами в центре.
В ту ночь Кавинье не спалось. Его томила тревога за судьбу товарищей. Арестованные, которых руководители пытались вызволить, жили очень далеко, вести о них поступят нескоро, ведь еще ни один не вернулся домой. Земляки старались разузнать о них в окрестностях и в самом городе; кое-кто их встретил по дороге в город, но никто не видел, чтобы они оттуда вышли. Еще до рассвета были разосланы гонцы с приказом во все союзы области. Шпионы хозяев рыскали кругом весь день, но, не пронюхав ничего особенного, решили не отказываться от ночного отдыха. И вот едва забрезжил рассвет, как улицы города наводнились крестьянами, шагавшими молча, но решительно по направлению к центру. Двери тюрьмы открылись без единого крика или выстрела, а затем улицы опустели так же быстро, как и заполнились.
Для помещиков это явилось достаточным предлогом, чтобы поднять шум и засыпать редакцию газеты телеграфными сообщениями о том, как тысячи крестьян наводнили город, грабя и убивая мирных, беззащитных жителей. Одновременно они обратились к правительству за помощью и защитой. Правительству пришлось в ответ на этот вопль о помощи послать карабинеров под командой лейтенанта. Но карабинеры, придя в город, убедились, что жители благоденствуют в полном спокойствии.
Лейтенант провел там незабываемые дни. Если он не получал приглашения в гости к помещику, к услугам его была таверна с обильными яствами, превосходной чичей и веселыми красотками. Во время одной из попоек лейтенант проболтался, что прибыл сюда с приказом не покидать города, не отправив Кавинью на тот свет. С тех пор крестьянский руководитель удвоил осторожность. Прежде ему нередко случалось бродить одному в горах. Теперь его сопровождало человек пять вооруженных крестьян. Кавинья держал ухо востро, издалека чуял опасность. Устроить засаду в горах несложно. Но все засады лейтенанта одна за другой потерпели неудачу.
Как-то на рассвете Кавинья направился в далекое поместье, известное под названием Аньяваньи. Там возникли вопросы, требовавшие его присутствия. Его сопровождала четверка мужчин, из них лишь один принадлежал к руководству. Через несколько часов пути Кавинья обнаружил следы на каменистой тропинке; идти вперед было опасно. Пришлось свернуть в сторону Льюпи, ближайшей деревни, прилепившейся на горном склоне. Оттуда легко наблюдать, как пойдут дела дальше. Спустя два-три часа крестьяне снова вышли на тропинку, ведущую в Аньяваньи позади скалы, где, как они полагали, засел противник. Однако они без помех продолжали дальше свой путь. Дорога шла вверх между двумя вершинами. Достигнув перевала, они обнаружили многочисленную колонну вооруженных людей, поднимавшихся по другому склону. В колонне также их заметили и вмиг развернулись по горному склону, заняв боевую позицию. Кавинья и его спутники, укрывшись за скалой, вскинули ружья. Из своего убежища они могли наблюдать за обширной местностью, и противник, несмотря на множество естественных укрытий, не мог продвигаться вперед без потерь. Солнце стояло в зените, когда в горах началась перестрелка.
Положение было серьезное. Хотя Кавинья с товарищами и находились за надежным укрытием, их было слишком мало, чтобы справиться с многочисленным противником. Однако принять бой необходимо. Кавинья встретил у своих товарищей такую же решимость. Только раз его стиснутые губы разомкнулись:
— До последнего, товарищи.
— Да, товарищ,— откликнулись в один голос четверо,— до последнего.
Враг продвигался с огромными трудностями и неслыханным расходом патронов. Крестьяне стреляли только наверняка. И попадали метко. Немало карабинеров и помещиков было ранено и убито наповал. К вечеру Кавинья убедился, что кольцо вокруг них смыкается. Надо прикрыть фланги, решил он, и принялся подтаскивать камни. В эту минуту пуля пробила ему голову. Товарищи видели, как он ничком упал на камень и застыл; но не время было заниматься упавшим, враг, словно почуяв близкую победу, бросился вперед, пренебрегая укрытиями.
Товарищи Кавиньи боролись, как и обещали, до последнего. Никто не остался в живых.
Помещики на свой лад отпраздновали победу. Они велели схватить пять вдов и погнали их по площади на глазах потрясенного населения,— каждая вдова несла на груди отрубленную голову своего погибшего мужа. Зловещее зрелище, выдумка, вполне достойная помещиков.
На другой день тысячи крестьян окружили город. Карабинеры и помещики приготовились защищаться. Осаждавшим не удалось ворваться в город; но и защитники его не смогли снять осаду. На четвертый день на помощь поспешило правительство со своим всемогущим оружием — обещаниями. И мир снова водворился в Потоси.
Старик закончил свой рассказ; наступила глубокая тишина,— так бывает в горах, когда стихнут последние отголоски эха. Потом Туми сказал:
— Пролитая кровь все равно что семена, упавшие в борозду.— И вдруг заметил, что глаза старика наполнились слезами. Помолчав, он прибавил: — На место пяти товарищей поднимутся пятьдесят, сто, тысяча борцов, готовых отдать свою кровь за наше освобождение.