Город, казалось, повис над бездной. Отвесные склоны, глубокие ущелья. Все такое необычное и чуждое. Улицы, дома, прохожие. Автомобили, автобусы мчатся вверх и вниз по улицам, задыхаясь, словно от горной болезни.

Сейчас наши путешественники уже успокоились. Но вчера...

Вечерело, когда поезд ворвался в бескрайную, совершенно бесплодную равнину. Паровоз и время как будто заключили союз, чтобы удлинить томительное, надоедливое путешествие. Путники дремали при неверном свете электрических ламп. Пока товарищи клевали носом, Туми высунул голову в окно, и глазам его внезапно представилось странное зрелище. Казалось, земля и небо поменялись местами: звезды сверкали внизу, в глубокой темной бездне.

— Город! — крикнул кто-то позади Туми.— Город!

Да, это был город. Среди ярких огней перед глазами Туми возникли очертания крыш и стен. Он окликнул товарищей, но они уже впились в волшебное видение. Короткий миг — и зачарованный город исчез, как прекрасный сон, прерванный пробуждением. Паровоз и время, взявшись за руки, снова понеслись вперед, окутанные ночным мраком.

Наши друзья стали ощущать первые признаки беспокойства. У них не было твердой уверенности, что их встретят на вокзале. Правда, Шахтер обещал дать радиограмму городским товарищам. Крестьянам следовало ожидать в определенном месте на вокзале и не трогаться с места, пока за ними не приедут. А что, если непредвиденный случай помешает товарищам встретить приезжих? Или, приехав на вокзал, они не узнают крестьян? Словом, в голове роились всевозможные страхи, такие понятные прибывающим ночью в неизвестный город.

Доехав и сойдя с поезда, крестьяне выполнили буквально все наказы Шахтера. Просторная платформа вмиг превратилась в муравейник. Лица. Спины с навьюченными узлами. Крики. И вновь лица. Но пассажиры быстро исчезли из виду, и, залитый желтым светом фонарей, вокзал опустел. Друзья продолжали стоять, с нетерпением поджидая тех, кто должен за ними приехать. На платформе не видно было ни одного живого существа. Стало до такой степени пустынно и безлюдно, что казалось, вот-вот протяжно завоет горный ветер.

Они не умели определять время минутами или часами. Для них время непрерывно струилось, словно вода в реке. Мысли их бушевали, как волны, а страхи росли, как ил на берегу.

Вдали показалась тень. Она приближалась медленно, будто ночной призрак. Шапка, нахлобученная чуть не до плеч. Широкий, длинный балахон, похожий на одеяние колдуна. Может, тот самый товарищ? Нет, на товарища он не похож. Подойдя к ним, человек заговорил на непонятном языке. Впрочем, его движения были достаточно красноречивы: надо убираться с вокзала. Приезжие вышли на открытое место, обширное, как площадь, и присели на корточки в углу. Они проголодались, но есть было нечего. Тогда, достав свои мешочки, они принялись жевать листья коки.

Никто за ними не придет. Может, Шахтеру не удалось вовремя сообщить, а может, некого было послать за ними на вокзал. И наконец, может, кто и искал их среди суматохи, но не нашел или не узнал. И вообще разве на таких бедняков стоит тратить время в этом огромном городе? Здешние товарищи, возможно, совсем не похожи на Шахтера. Так или иначе этим сиротам, потерявшим отца, придется ждать здесь рассвета, а там уж можно будет куда-то пойти и разыскать хоть кого-нибудь, кто понимает их язык и возьмется помочь им.

Неожиданно Дони различил в темноте голову, которая, казалось, катилась по земле. Улица впереди петлями спускалась вниз. Вскоре у головы появились шея, плечи, ноги. Человек быстро приближался, широко шагая, отдуваясь и фыркая.

Это был он. Тот самый, на которого они уже потеряли надежду. Молодой парень. Он обнял их, как это делал Шахтер, и дружелюбно заговорил с ними. Не впервые уже случается такая неудача. Радиограмму, которую Шахтер дал накануне, доставили с большим опозданием, после прихода поезда. Он разом выбежал, опасаясь, что товарищи уйдут искать ночлег.

Они пустились в путь. То вверх, то вниз. По широким улицам. По кривым переулкам. Мимо помоек, где что-то вынюхивали и дрались между собой псы и человеческие существа. Еще никогда не доводилось крестьянам созерцать такое зрелище. Ничего подобного и в голову не придет. Они вздрогнули, как под напором ветра, услышав объяснение:

— Это крестьяне, которых голод выгнал из деревни. Их сотни в городе. Они пришли сюда в надежде найти работу. Но нашли еще более страшную нищету да кучи мусора, где им иной раз удается вырвать из собачьей пасти корку хлеба, выброшенную богачом.

— Но как же так?..— запинаясь, спросил дядя Хасу; его точно громом поразило.— Разве им не дали землю? А реформа?

— Реформа, товарищ, прекрасная мечта.

Никто больше не расспрашивал. Все стало ясно. Разве сами они не боялись, что земля вот-вот уплывет из их рук?

Товарищ привел их на постоялый двор; они вошли в небольшое помещение, где пол был почти сплошь устлан набитыми соломой тюфяками из дерюги. На каждом тюфяке лежало тщательно сложенное одеяло. В углу крепким сном спали двое, вероятно, супружеская чета, остальные постели были свободны.

Супруги бесшумно покинули комнату, едва забрезжил рассвет. Вслед за ними поднялись и крестьяне, привыкшие рано вставать. В углу обширного двора дородная девушка, закутанная в пончо, раздувала огонь в очаге, на котором стоял большой медный котел. На улицах еще не было и признаков жизни. Наши путешественники вышли — им хотелось посмотреть город. Несколько кварталов вверх и столько же вниз. Поперечные улицы, кривые и извилистые, не давали возможности разглядеть город. Да, в сущности, восхищаться здесь было нечем. Приземистые лачуги, ветхие и грязные. Прекрасные здания, которые они видели вчера из окна вагона, украшали, очевидно, другую часть города.

Когда на улицах стало оживленнее, друзья вернулись на постоялый двор. Вслед за ними появился и вчерашний парень в сопровождении парня постарше, с виду простого и спокойного. Он был из племени аймара, языка кечуа не знал и объяснялся со своими товарищами по-испански.

Дразнящий аромат кофе реял во дворе. Мужчины и женщины столпились вокруг дородной девицы, которая сидела на плитах двора, поджав под себя ноги по местному обычаю, и казалась несколько смущенной перед таким стечением народа; впрочем, она ловко справлялась со своим делом, протягивая каждому чашку дымящегося кофе с хлебом и получая взамен деньги.

— Вы, конечно, еще не завтракали,— сказал старший из товарищей.— И мы тоже не успели,— прибавил он, смеясь, словно в этом было что-то забавное, и направился к медному котлу; за ним потянулись остальные.

Все выпили кофе. Надо признаться, что на аппетит жаловаться не приходилось. Старший из товарищей не разрешил приезжим заплатить за завтрак, точно он и в самом деле был богач. Потом все вернулись в дом.

Несмотря на свою молодость, старший парень производил впечатление опытного человека. Из его разговора можно было заключить, что он принадлежит к тому роду людей, которые не бросают слов на ветер. Он был хорошо одет, куда лучше Шахтера, но держался скромно. Перебросившись двумя-тремя словами с приезжими, он спросил, что привело их в город, и внимательно выслушал подробный рассказ Туми. Потом, задав несколько вопросов, сказал:

— Да, дела идут неважно, и не только для вашей деревни, а для всех крестьян страны. Правительство издало новый закон, по которому оно отнимает у вас левой рукой все, что дало вам правой. По первому закону вы получали землю в таких размерах, которые граничили с мелкими владениями. Это было справедливо. Такая разумная мера давала в руки крестьян средства, обеспечивающие ему свободу. А по новому закону вы получаете жалкие наделы и нет никакой надежды на лишнюю пядь земли.

Эти слова подействовали на крестьян как ушат ледяной воды; погас последний огонек надежды, еще теплившийся в сердце.

— Теперь,— продолжал их новый друг,— давайте поразмыслим, как составить новое прошение на имя президента,— в прежнем виде оно уже не годится. Вам надо повидаться с ним и убедить его в том, что крохотный надел не поправит вашего нищенского положения и что новый закон необходимо изменить. Ведь иначе все останется так, словно и не было никакой реформы. Не забудьте объяснить президенту, что урожай нынешнего года должен целиком принадлежать вам, ведь вы затратили на него свои семена и много труда.

Далее он посоветовал крестьянским делегатам, прежде чем просить свидания с президентом, повидаться с министром и изложить ему свою просьбу. Но и после разговора с министром и президентом рано складывать оружие — ведь это только начало. Необходимо добиваться, чтобы остальные союзы долины также направили в столицу своих делегатов, а на месте надо устраивать митинги и демонстрации, словом, все время нажимать на правительство.

— А затем не худо бы,— сказал напоследок городской товарищ,— но это уж в крайнем случае, устроить общий поход на столицу с требованием отменить последний закон. Думаю, что это вполне осуществимо и могло бы оказать серьезное влияние на исход дела.

Добиться свидания с министром оказалось делом нетрудным. Но он не знал языка кечуа, а отыскать переводчика долго не удавалось. Министр был увертлив, насмешлив и вместе с тем наивен. Услышав слово «пегухаль», что означает на кечуа арендованный участок, он так и подскочил:

— Как, и вы еще жалуетесь? Какую площадь занимает ваш участок?

— Да это клочок земли, отец наш,— ответил Туми.— От урожая до урожая не хватает, чтобы прокормить детей. Об одежде уж и говорить не приходится.

— А я слышал, будто урожая с лихвой хватает на всю семью.

— Нет, отец, это неправда.

— Вот что, дети мои, все уладится. Я сам поговорю с президентом. Доверьтесь мне и будьте спокойны.

Свидание с министром прошло в такой простой и дружеской обстановке, что земледельцы от радости ног под собой не чуяли; на душе было так легко, будто дело уже наполовину улажено. Они дивились, что не кто-нибудь, а сам министр проявил столько понимания в их деле и сразу согласился помочь им. Тут невольно приходили на память мучительные и бесплодные переговоры с префектом и даже с Ублюдком.

Добраться до президента оказалось так же трудно, как проложить себе путь сквозь густые заросли. Без помощи городских товарищей крестьяне, пожалуй, никогда не достигли бы своей цели. Но даже дружеская поддержка не уберегла их от кое-каких весьма досадных неожиданностей. У президента определенный день в неделю был посвящен приему крестьян. Придя во дворец, наши друзья услышали, что этот день уже прошел. Пришлось дожидаться следующей недели. Явившись спозаранку, они оказались далеко не первыми. Много делегаций уже успели их опередить. Перед тем как попасть на прием, они подверглись целому ряду формальностей, включая личный обыск на случай, если у них припрятано оружие. Затем появился чоло, индеец, владевший испанским языком, с небольшой шкатулкой в руке. Из шкатулки он извлек медаль на узкой трехцветной ленте. Великолепную, сверкающую медаль величиной почти с ладонь. Парень настойчиво тыкал медаль в нос крестьянам.

— Ну как, замечательная, не правда ли? — спрашивал он то и дело.

Потом он принялся с пылким красноречием расхваливать достоинства президента, безраздельно посвятившего себя служению крестьянским интересам. С языка кечуа он переходил на язык аймара, так как в приемной было поровну представителей того и другого племени. Напоследок он сказал, что крестьянам следовало бы выразить благодарность своему избраннику, а для этого нет лучшего способа, как преподнести ему такую медаль. Расход пустяковый, только стоимость работы, ведь золото прислано из Типуани в дар от имени рабочих-промывщиков. Медалей хватало на всех, их было полно в шкатулке. Все молча, без единого слова принялись рыться в скудной крестьянской мошне, чтобы наскрести сколько требовалось. Руки у людей дрожали, глаза были испуганные, совсем как если бы ночью на большой дороге перед ними вырос из темноты незнакомец с ножом в руке. Товарищ Хосе, сопровождавший наших друзей из долины, шепнул им на ухо, чтобы они под любым предлогом отказались от покупки. Туми пришло в голову сказать, что они уже успели приобрести такую медаль. Чоло кинул на него разочарованный взгляд и больше не настаивал. Тут в кабинет вызвали первую делегацию. Время тянулось бесконечно долго.

Наши крестьяне из долины, попавшие к министру без предварительных помех в виде разглагольствований об его достоинствах, испытывали сейчас странное беспокойство, опасаясь, что президент не проявит к ним столько понимания и добросердечности, как министр. Невероятная медлительность, с которой открывались двери, впуская и выпуская одну делегацию за другой, превратила их беспокойство в терзание. Наши люди застыли, точно парализованные, когда внезапно двери кабинета открылись и вслед за выходившими делегатами на пороге показался секретарь, заявивший, что утренний прием закончился и остальных делегатов сеньор президент примет после полудня. Крестьяне из Сайпуренды вышли, пошатываясь; плечи их согнулись, словно под бременем внезапно свалившейся тяжелой ноши. Товарищ повел их поесть в ближайшую закусочную; вернувшись, они оказались первыми у дверей кабинета. Но радость их быстро угасла: тот же секретарь, выйдя, сообщил, что прием откладывается до будущей недели.

Не оставалось ничего, как запастись терпением. Безрадостные дни, бессонные ночи. Хотя товарищи выбивались из сил, чтобы скрасить ожидание «коллективными» прогулками, футболом и посещением кино, куда крестьянам случилось попасть впервые, отвлечь делегатов от беспокойных мыслей, граничивших порой с отчаянием, не удавалось.

Но так или иначе долгому ожиданию пришел конец. Наученные опытом, они на этот раз собрались пораньше и оказались почти первыми. Однако беспокойство наших друзей отнюдь не уменьшилось, тем более что товарищ Хосе, тот самый молодой парень, который приехал за ними на вокзал, был на этот раз занят и не мог сопровождать их. Зато пресловутый чоло не преминул явиться со своей шкатулкой, болтовней и улыбочками. При виде огромной блестящей медали, которая покачивалась на трехцветной ленточке, ни Туми, ни его земляки не нашли предлога, чтобы увильнуть от покупки. Язык так и прилип у них к гортани, они молча развязали кошель и вытащили деньги, которые предназначались на обед.

Чоло раскричался:

— Жалкие гроши! Их даже нищему стыдно подать! А ну-ка, раскошеливайтесь!

— У нас больше нет, господин! — собравшись с духом, пролепетал Туми.

— А что вы там в мошне припрятали? Давайте-ка сюда, нечего скряжничать!

— Так это на обратный путь, господин. Как же нам иначе добраться до дому?

— Об этом не печальтесь, приятели. Я вам устрою бесплатный проезд по железной дороге. Богом клянусь! — И он звонко чмокнул сложенные вместе пальцы правой руки.

Спор продолжался. Чоло клялся и божился, что исполнит обещание. В конце концов беднягам пришлось уступить. Они чувствовали себя побежденными и обескураженными, как чувствует себя человек, который совершил непростительную оплошность и понимает это. Вот почему, когда двери в кабинет открылись, пол заходил ходуном под их ногами, колени задрожали, лица помертвели, словно их вели на казнь. Но за дверьми их встретил приземистый добродушный человек с улыбкой, которая, казалось, говорила: «Добро пожаловать. Вам нечего беспокоиться».

Вслед за тем навстречу к ним, протягивая руку, вышел человек, чрезвычайно элегантно одетый. Важный человек с глубоко запавшими глазами, которые смотрели как будто искоса; губы его кривились не то презрением, не то укором. Он жестом пригласил их сесть на стулья, стоявшие в ряд перед столом, словно вылитым из стекла, а сам опустился в кресло напротив, позади стола. То был сам президент.

Тревога крестьян улеглась, и они не отрываясь смотрели в лицо президенту, стараясь связать его с тем образом, который они создали себе еще до объявления реформы. Благодетель, чьи чудодейственные руки сеяли лишь семена любви и добра! Рожденный затем, чтобы служить опорой и поддержкой беднякам, он в представлении крестьян был вооружен, подобно архангелу Михаилу, огромным огненным мечом, поражающим многоголовую гидру богачей. А сейчас перед ними сидел человек, мало чем отличавшийся от министра. Нет, все же не так. Они просто не сумели разглядеть его. Как солнце порой выплывает на небо, окруженное сверкающим ореолом, так и президент предстал их взорам в ореоле величия; в нем таилось нечто, свидетельствовавшее о его огромном могуществе.

Видя, что делегаты не нарушают молчания, приземистый человечек, выполнявший роль переводчика (он успел разглядеть медаль, зажатую в кулаке Туми) подошел к нему, считая своим долгом посоветовать, как следует вести себя в подобном случае. Туми, словно желая показать, что он ни перед кем не струсит, подошел твердым шагом к президенту, который между тем поднялся с кресла.

— Друг наш президент,— начал он, следуя совету переводчика,— отец и благодетель крестьян, обращаемся к тебе за правосудием и приносим тебе этот скромный дар, уверенные, что ты снизойдешь к нам и выслушаешь наши жалобы, выручишь из беды и твердой рукой искоренишь злую несправедливость, которую мы терпим.

Когда он умолк, медаль уже сверкала на груди президента. Давая понять, какое волнение его охватило, представитель высшей власти обнял говорившего и в благодарность за принесенный дар ответил речью, которая, несмотря на свою краткость, оживила надежды в сердцах земледельцев.

Снова опустившись в кресло, президент нажал кнопку одного из многочисленных звонков на столе, и в тот же миг перед взорами делегатов открылась боковая дверь и на пороге появилась девушка, превосходившая своей красотой ангелов в сельской церкви и одетая, как подобает небесным жителям, в воздушный наряд. Казалось, прекрасный ангел вот-вот растает в воздухе от одного лишь взгляда; но... раздался дробный стук каблучков, и девушка преспокойно уселась за стоявший сбоку столик. Из ящика стола она извлекла письменные принадлежности и, вооружившись карандашом, улыбнулась президенту, словно говоря: «Я готова». Тогда президент с помощью переводчика обратился к делегатам:

— Сообщите цель вашего прихода. Говорите спокойно, ваш слушатель готов прийти вам на помощь.

Дядя Хасу и Дони взглянули на Туми, словно желая сказать: «Тебе говорить...»

Туми начал, волнуясь и слегка заикаясь; но вскоре ему удалось овладеть собой. Он кратко изложил историю земельной реформы, которая родила в сердцах испольщиков сперва недоверие и сомнения, потом надежды. После обнародования закона крестьяне ждали, что власти не мешкая приступят к разделу крупных поместий. Народ верил, что его надежды сбылись, и считал уже землю своей, а потому каждый засеял поле, которое, по всем предположениям, должно перейти к нему в виде «дополнительного надела». Время шло, на требования крестьян руководители отвечали посулами. В конце концов пришлось обратиться в суд. В суде крестьяне столкнулись с оставшимися в прежней силе помещиками, и не удивительно, что деревня проиграла тяжбу. Туми подробно остановился на судебном решении.

— Несправедливость судьи,— продолжал Туми,— заставила нас просить у тебя правосудия и защиты, наш друг президент, отец и благодетель. Но здесь мы узнали, что новый закон отнимает у нас все, что дано первым, и наш надел урезается до размеров прежнего участка. Так нам ввек не расстаться с нищетой, ведь мы снова попадаем под ярмо хозяев.

Переводчик время от времени останавливал Туми, чтобы дословно передавать сказанное. Туми видел, что президент, внимательно слушая переводчика, с видимым наслаждением перебирает правой рукой рассыпанные на столе золотые медали. Между тем карандаш ангелоподобной девушки быстро скользил по бумаге, записывая слова переводчика.

— Сердце нам подсказывает, друг наш президент, отец и покровитель, что ты откликнешься на нашу мольбу и велишь отменить новый закон. Ведь ни один отец не согласится, чтобы дети его вечно жили в нищете, невежестве и бесчестии.

Президент спросил через переводчика, не желают ли делегаты еще что-нибудь добавить.

— А то как же,— сказал Туми.— Начальник из Саукапанпы велел нас предупредить, чтобы мы не трогали урожай, кроме как на наших арендных участках; остальные пашни будто бы не принадлежат нам. Это невозможно. Мы трудились не день и не два, а неделю за неделей, месяц за месяцем. Кукуруза полита нашим потом. Мы надеемся, что ты, наш друг президент, дашь нам письмо к начальнику Саукапанпы с приказом разрешить нам воспользоваться нашими трудами.

Президент снова велел спросить Туми, все ли он высказал. Туми отрицательно покачал головой — нет, не все,— но тут вмешался Дони.

— У нас имеется еще одно дело, тоже очень важное.

И Дони рассказал об издевательствах начальника Родаса Платы над крестьянами, рассказал о поборах деньгами и натурой, о пытках, которым подвергались люди в застенках Саукапанпы; не забыл он упомянуть и о том, как зверски были избиты мужчины и женщины в хижине одного из руководителей Сайпуренды.

— В сравнении с этим лиходеем,— заключил Дони,— хозяева были святыми.

Спросили и дядю Хасу, не желает ли он чего добавить,— нет, ему сказать больше нечего. Тогда президент ответил через переводчика на все вопросы пункт за пунктом. Он заявил, что новый закон и в самом деле никуда не годится; но виноваты тут, по словам президента, специалисты из «американской помощи». К сожалению, эти господа упрямо стоят на своем и не слушают никаких доводов. Вся беда в том, что отказаться от них невозможно — сотрудничество с ними предусмотрено соглашением с их правительством. Но президент все же подумает, как обойти новый закон и дать крестьянам обещанную землю. Что касается второго пункта, то делегатам достаточно обратиться в министерство, где они и получат приказ для начальника Саукапанпы; а президент тем временем снесется с министром по телефону. Что же до третьего вопроса, то на Родаса Плату имеется немало заявлений и уже решено сместить его.